ПЕРМСКИЙ СТРЕЛОК-2

… «Чей краш?» «Побольше бы таких!» «Редкий мент, за которого не стыдно!» «Сынулька должен гордиться таким папой!» «Гаишник красава!» «Сасный, форма зашла!» «Тянки, руки прочь: он женат!» «Почему Героя России до сих пор не дали?!» … Лейтенант. Орденоносец. Герой. — Э-э-скажитепжалста, о чём вы думали, когда… Ключевая фраза ответного монолога: «Я думал только о том, как помочь людям». Весь ответный монолог вызубрен до последнего слова, хоть перед дед-морозом на табуретку становись: «он направил оружие на меня и произвел выстрел, после чего я применил…» — А вот с этого места поподробнее, тырщмла… Прошу прощения, тырщлейтнант. В первые дни он слегка парился, а потом быстро стало похуй. Служебная проверка? Превышение полномочий? Да отъебитесь. Обезвредил же? Обезвредил. Предотвратил? Предотвратил. Да ещё и первую помощь, блядь, оказал. А там посыпались ништяки да плюшки с внеочередным присвоением святости… Короче, гадайте теперь сколько влезет, почему Патлатому досталась вся обойма. Это уже никому не повредит. Вся гадальная интернет-трепотня полна вердиктов о непрофессионализме, банальном и многоликом. Обезвреживать террористов — вообще-то, дело рук спецназа, а уж спецназ-то либо сразу выпилил бы гондона, либо нежно взял живым-здоровым (ну, или почти здоровым). Вот только где был наш хвалёный спецназ, а? Пока тревожка не срабатывала, пока росгвардейцы жопы чесали, кондовый мимокрокодил-дэпээсник со сраным макаром вынужденно взял на себя работу спецов. Из макара-то, кстати, даже собака не всегда легко убивается. По идее, конечно, Патлатого на ступеньках опрокинула бы одна пуля в одну ногу, но дэпс же не спецназовец! Ну, вот и не рассчитал, вот и перестарался чутка, высадил все восемь. Так это нервы, народ, нервы. И страх. Обычный человеческий страх. Ну, вот такие вот аффективно-эффективные менты встречаются в нашей дивной стране. И ещё скажите спасибо, что они есть. Вам-то легко рассуждать, сычуя возле компов. Вы-то на месте того дэпса зассали бы, ёпта. А потом бы вас вперёд ногами вынесли. Аффект, испуг, отсутствие тактических навыков и говёнство табельного макара — вот вокруг этого всё и вертится. И никто, близко никто не подбирается к истине. А истина состоит в том, что… В том, что дэпээсник Калина просто хотел стрелять. И там, на лестнице, поймал такой сквирт адреналина, такой сумасшедший драйв — о, никогда, никогда дэпээсник Калина не чувствовал себя более живым, чем в те охуительные, дьявольски-долгие минуты. Патлатый действительно рухнул с первой пули. И остальные семь принял уже лёжа — Калина выпускал их почти в упор, методично и сладострастно, возбуждённо наблюдая за вздрагиваниями поверженного тощего тела. — Так почему ты засадил в него восемь пуль, Калина? — Потому что не было девятой. …Когда укатилось последнее огневое эхо, когда отзвенела последняя гильза, Калина бросился на Патлатого, отшвырнул в сторону всё лишнее — дробовик, нож, патроны — и, схватив его тонкие, бледные, чуть тёплые руки, прижал к полу — почти распял. На ступени натекала кровь, Патлатый вздрагивал и задыхался: — Маску… маску сними… душно… Калина выпустил его птичье запястье, сбросил с него каску, сорвал чёрную балаклаву, всмотрелся в лицо… В тот момент он ещё не осознавал ничего, кроме висящей в воздухе пороховой горечи. …Топот, грохот, истерика — причитая и задыхаясь, к ним со всех сторон бежали люди. Калину стало попускать. Он гаркнул про бинты — бинты тут же подали, и он начал кое-как перевязывать обмякшего Патлатого, невольно пачкаясь в его тёплой крови. Чуть не сбивая с ног, подскочили медики с кислородной маской. Ёбаный день! День, когда Сатана и его приспешники обжирались до отрыжки, до зелёной рвоты. Ибо нет слаще блюда, чем боль и массовый ужас под соусом абсурда. Ведь то, что произошло в кампусе, было абсурдом высочайшей концентрации. Казалось, всё это никогда не кончится. Казалось, трамвайчик бытия непоправимо сошёл с рельсов. Но вот к нему подогнали кран, приподняли, кое-как поставили обратно на пути… Потом полились слёзы. Повалили цветы и мягкие игрушки. Посыпались деньги в кошельки и звёзды на погоны. И вот орденоносный Калина уже почти как ни в чём не бывало сидит с друзьями-коллегами за накрытым столом, вспоминает, обсуждает, даже смеётся. О Патлатом отзывается с казарменной ухмылочкой, с подчёркнутым презрением — дескать, обезьяну с гранатой тоже все боятся, но без гранаты-то она кто? Просто обезьяна. И отбери у пидораса помпу, выставь по-пацански один на один — пидорас обосрётся жидко, потому что он пидорас. Друзья соглашаются: да, так и есть. Такая чмоха достойна только опиздюливания. Гы-ы, даже сдохнуть нормально не смог. На самом же деле Калина Патлатого не презирал. На самом деле Калина Патлатого НЕНАВИДЕЛ. Ненавидел за рост, за волосы, за смазливую морду. За взгляд этот щемящий, ореховый, ненавидел. А больше всего — за то непонятное, непостижимое, что носил в себе этот юный говнюк и чего никак не расколоть было Калине — низкорослому, бильярдно-лысому дэпсу, простому, как сторублёвка. Ну, разве что чуть-чуть нервному. Он собрал по Патлатому всю возможную инфу — чтобы ненавидеть ещё сильнее. Ненавидеть упругой жилистой ненавистью. И раз за разом, раз за разом Калина вновь переносился туда — в тот самый корпус, на ту самую лестницу, и выхватывал макара, и бил огнём в тонкую, чёрную, длинноногую фигуру с дробовиком, и сбивал её на ступени, а потом опять бил огнём, чувствуя, как вскипает кровь в висках, как адреналиновый спазм сводит диафрагму, как плывёт перед глазами весь этот второсортный мирок… Мало восьми пуль? Так у меня не макар, у меня пятнадцатизарядный ТТ, у меня восемнадцатизарядный грач — принимай, с-сука! И ещё принимай, в другое ребро! Тебе ведь нравится, да? Нравится?! А теперь я упаду сверху и буду ломать твои хрупкие кости голыми руками, я сдавлю тебя до воя, лохматый пидор, потому что не зря провожу время в спортзале! Мои мышцы опаснее любых пуль — я тебя изогну, я тебя изломаю, я тебя разорву — ты будешь просто кричать подо мной, сучёныш ёбаный!.. А, тебе трудно дышать? Хорошо же, я сделаю всё, чтобы ты дышал, чтобы ты не загнулся прямо сейчас, чтобы ты дожил до суда — дыши, тварь, дыши, гадина! — и впивался губами в его губы, гнал воздух из собственных лёгких в его лёгкие, ощущая, как поднимается и опускается под ним узкая израненная грудь, полная сбивчивого грохота... Одну ладонь Калина подкладывал Патлатому под затылок, вторую заводил ему под лопатки — ощущал его тепло, его содрогания, наслаждался его стонами, пропитывался его кровью и снова, снова впивался в губы — дыши, только дыши, не закрывай глаза, не опускай ресницы, не умирай, пожалуйста, не умирай! Живи не ради суда — живи ради меня, чтобы я вновь и вновь возвращался тебя убивать! Живи ради меня, мой люби… — Костя-я, ты не сходишь за хлебом? И пюрешки ребёнку захвати, ладно? Он прошёл мимо жены боком, чтобы та ничего не заметила. В ванной направил себе на макушку холодный душ — эрекция спала. Сходил в магазин, ответил там на приветствия четырёх незнакомых людей, выслушал дежурные слова восхищения. За последний месяц это стало, можно сказать, нормой. Раз сорок с ним фотографировались, будто с кинозвездой, то и дело просили автограф. Первое время это радовало и возбуждало, потом стало привычным, а теперь вот-вот должно было начать приедаться. Хотелось совершенно других вещей… Ну, совершенно других. Но каких именно? Это Калина даже не пытался себе объяснить. Он ненавидел Патлатого. Всеми кишками, всей поверхностью мозга. Почему, почему Патлатый не загнулся по дороге в больницу? Как посмел выйти из комы?! Однажды жена окликнула его из-за компа: — Кость, тебе надо это видеть… Ты посмотри, что творится! Они что, совсем уже?! Да за такое судить, по-моему, надо! Калина уставился в монитор… Ёб твою мать! Там во весь экран красовался Патлатый. В голом виде, до пояса. Нарисованный, сука, красками. Из правого глаза Патлатого стекал длинный слёзный ручей. В левой руке Патлатый сжимал непонятный окровавленный осколок, похожий на оружие каких-нибудь инопланетных дикарей, и сам был не то прошит, не то набит острейшими осколками. Он смотрел так пронизывающе, так навылет… Какой же саднящей болью, каким острым мученичеством фонила эта картинка! — Совсем ебанулись, — нервно усмехнулся Калина. — Обеляют массового убийцу. — Ты гляди, они ещё всем миром ему на протез начнут собирать! — зло пропела жена. — Вот совсем ни ума, ни совести нет у людей. А Калину давно уже вынесло из комнаты. Он поспешил уединиться в ванной с телефоном. Где это жена картинку надыбала? В вэка? Блядь, хрен теперь найдёшь. Надо было хоть примерный адресок чекнуть… Калина привычно включил душ, привычно направил ледяные струи на лысое темя — эрекция спала. Калина подошёл к жене: — Слышь, это… Ты тут только что мазню какую-то показывала... Скинь-ка мне адресок на всякий случай. Покажу Володьке, пусть тоже полюбуется... Р-романтизаторы ёбаные. — Да я специально для тебя сохранила. Вон её страничка, террористки этой. И ведь сколько лайков! Ты посмотри: они все! ему!! сочувствуют!!! Калина едва сдерживался. Изо дня в день изнутри тянуло и дёргало, дёргало и тянуло... Наверное, нечто подобное испытывает наркоман в ломке. Конечно, у наркомана в ломке всё это присутствует в многократно усиленном виде, но природа ощущений, бесспорно, та же. Калине остро чего-то хотелось. Но чего? В ноябре стало только хуже. Калина кое-как таскался на службу, кое-как отбывал дежурства и в итоге попросился на больничный под ковидным предлогом. — Так ты же вроде привитый. — А хуй его знает. На меня, похоже, один укол не подействовал. Отпустили легко. Патлатого он ненавидел. Какого хуя Патлатый дожил до первого суда?! Какого хуя валяется сейчас в СИЗО, дополнительную кашу жрёт? Эх, пролезть бы туда… В глаза ему посмотреть. Взять верёвку, прикрутить подонка к нарам и устроить свой собственный допрос с пристрастием. …Зачем ты всё это сделал, сволочь? Тебя что вело? Где ты берёшь силы, дрыщ ёбаный?! Откуда ты вылез? Что ты, ёб-твою-мать, вообще такое?! Что в тебе есть из того, чего нет во мне? И кто позволил тебе занять столько места в моей жизни?! Я получил через тебя звание, награды, премии — как бы достаточно, блядь, да? Но почему-то я всё равно здесь, с тобой. Потому что мне, лично мне, надо знать! И я уже знаю. О, я всё про тебя знаю, чудовище, всё!!! Когда ты вышагивал по кампусу с дробовиком, у тебя был просто невъебенный стояк! Ружьё твоё было продолжением твоего хуя — ты же кончал с каждым выстрелом — ведь правда, кончал! Ты натягивал универ на шишку, потому что ты типа охуенный. Стрелял, кончал и думал, что невъебенно крут. Думал, ты один такой весь из себя уникальный. А вот хуй тебе, хуй! Хуй! Хуй! Бывают убийцы гораздо круче тебя! Истинные убийцы, которые натягивают на шишку целые континенты. И доживают до глубокой старости в силе и почёте. А ты просто худой калека и самый говённый на Земле неудачник! Ты даже башку разнести себе не смог! И вот я прикрутил тебя верёвкой к нарам — заебись получилось? Приготовься: сейчас будет ещё больше заебись! Я буду делать с тобой всё, что захочу — долго, со смаком… Ты будешь кричать и корчиться подо мной, а я буду терзать твоё полупрозрачное изувеченное тело, буду пить кровь из твоего незажившего горла, буду тебя сдавливать, крушить и разрывать, пока не получу все твои крики, всё твоё тепло, все твои поцелуи… А-А-А-А-А!!! Я буду целовать твои шрамы, буду просить у тебя прощения, буду благодарить и проклинать за то, что случилось на кровавой лестнице в универе!!! Там ты соблазнил меня, там ты показал мне меня самого, и я больше жить не могу без этого драйва, как не могу жить без тебя, мой прекра… Дверь комнаты распахнулась. Жена стояла на пороге вся взведённая, с выдернутой чекой. Что ей надо? Сейчас доебётся до какой-нибудь херни. — Константин, а ты в курсе, что у нас на кухне кран-букса полетела? Наверное, сантехника вызывать придётся!.. Вот интересно, есть у меня в квартире мужик? Ну, или хоть что-то, внешне похожее на мужика?! На самом деле проблема была вовсе не в буксе. Проблема была в мужике. Этот мужик симулянтствовал и что ни день бухал так, как никогда прежде. Этот мужик ходил дома в вечно обтруханных штанах, словно какой-нибудь первокурсник. Он давно уже расходовал свою мужицкую силу не на святой супружеский долг, а на безответную еблю своих жутких фантомов... Калина перекрыл воду на кухне и вывернул шведиком испорченную буксу. Потом сменил покрытые засохшей спермой боксеры на чистые, оделся, вышел из подъезда и сел в машину. В сантехническом магазинчике он вынул буксу из кармана, показал продавщице: — Мне точно такую же, пожалуйста. Продавщица нырнула под прилавок. Калина рассеянно пялился на расставленные вдоль стен белоснежные унитазы и вдруг заметил возле соседней витрины не кого иного, как старого другана своего. — Привет, Виталька! — О, Костян, здорово! Как служба лейтенантская? — Да я как бы на больничном сейчас. — А я в отпуске. Вот, собрался наконец в ванной смесяк поменять. Чё посоветуешь? — Ты, главное, не экономь, силуминовый не бери. Говнище полное... Выбрали смеситель, забрали кран-буксу. — Слушай, Костян. Вот ты на больничном, я в отпуске... А поехали ко мне! Посидим хоть немножко раз в сто лет. Заодно сайгу твою отдам, всё равно без дела валяется. Калина стоял, машинально перебирая в кармане связку ключей. Дома жена закипает, ребёнок пищит, на кухне кран не действует — надо бы, по идее... Да пошло оно всё лесом! Что, разве мужик не имеет права раз в сто лет, в воскресенье, посидеть со старым корешем? Часа два посидеть, не больше. ...В начале седьмого утра понедельника Калина проснулся на Виталькиной тахте. Поворочался, чуть не задел ногой журнальный столик с пустыми грязными тарелками, потянулся к телефону... Телефона нигде не было. Дальше Виталькиной хаты он уйти не мог, это точно. Калина хорошо помнил, что звонил вчера жене — правда, кроме слов «посуда в ванне» и «сволочь», ничего из разговора в памяти не удержалось. Калина вылез из-под голубого пледа со следами вчерашнего кетчупа, шатко обогнул столик, опрокинул ногой пустую бутылку и добрался до сортира. Калину мутило и трясло. Потом из спальни вышел Виталька, столь же мутный и трясущийся. Да, утро добрым не бывает... Виталька взял свой телефон, набрал Калину — оба прислушались. Знакомый рэп-рингтон невнятно затараторил откуда-то из общей комнаты. Пришлось отодвигать тахту. Пять пропущенных от жены... И голосовое сообщение от неё же. Но Калина был пока не в том состоянии, чтобы слушать. Вот подлечится — и подставит ухо под шквалы бабьей истерики. Виталька поставил варить пельмени, Калина сполоснул стопки. Кто-то считает, что лечиться лучше пивом — вот пусть сам за пивом и бежит. А у нормальных людей всегда загодя в морозилке припасено. — Ну, давай. Чтоб утро стало добрым. Чокнулись, проглотили, и утро чуть подобрело. — Костян, а ты чё без закуски-то? Бери пельмени. — Да ну их. Душа не принимает. Зато вторую стопку душа приняла неплохо. И третью. И четвёртую... Когда средство для задобрения утра иссякло, заметно порозовевший Калина вышел из-за стола. Виталька пошёл провожать. — Сайгу не забудь, — напомнил он в прихожей. Калина повесил на плечо длинную чёрную сумку с карабином и двумя коробками патронов. — За рулём-то как будешь? — Да как всегда, — хмыкнул Калина. Он вызвал лифт, спустился и уверенно вышел к своей машине. Садиться за руль в любом состоянии — священная привилегия любого гайца. Но на крупные улицы Калина старался всё же не выезжать, петлял дворами. Серый рассвет. Серые пятиэтажки. Серые утренние люди. А он — яркий герой. Лейтенант. Орденоносец. Он — лучшее, что есть в этом городе, признанной столице катастроф. И пусть Патлатый поскорее сдохнет. Сдохнет без покаяния, в вонючей камере. Пусть он перед смертью зовёт маму, папу, кота, врача, адвоката — никто не придёт! Зато придёт он, Калина. С наручниками и полицейской дубинкой. Он перебьёт Патлатому суставы и врежет по остаткам печени. А потом навалится сверху и будет давить, сминать, выворачивать... Патлатый будет стонать и выгибаться в наручниках от невыносимой боли, а Калина будет пить эту боль и пьянеть, как от водки. Агонизируешь, ублюдок? Агонизируешь?! А вот не спеши... Я ещё не вынул из тебя всего, что мне надо. Я тобой ещё не насытился. Я буду наслаждаться мучениями твоего бледного тельца по праву сильного, потому что привык всегда и везде быть сверху. Я перещупаю каждую твою косточку, перечувствую каждый твой нерв, каждую венку, каждую жилочку... Ты весь будешь мой, весь — до последней капельки пота, которую я сниму губами с твоего лба, — весь, весь будешь мой, потому что рождён быть моим! Потому что, стреляя в тебя, я открыл подлинную силу своих желаний и понял, что однажды все турникеты можно либо перешагнуть, либо взорвать. Мы с тобой перешагнули один и тот же турникет, мы с тобой скованы одними наручниками, пронзены одной пулей и срослись воедино кровоточащими краями. Каждую твою рану я ощущаю на себе... Отдай их мне, я справлюсь! Ты только живи, умоляю тебя, живи, чтоб мы и дальше мучили друг друга, моё сокро... «Район кричит, район рычит...» — район сигналит Калине и его болезненно-напрягшемуся члену, что звонят со службы. Придерживая руль одной рукой, Калина достаёт телефон, и лицо его быстро становится неподвижным и странным. Завтра его ждут в Следственном комитете. Оказывается, кто-то хорошо вписался за Патлатого, провёл серию независимых расследований, подключил правозащитников-международников, и в деле вскрылись очень, оч-чень неожиданные обстоятельства. А Калину с его импровизациями при задержании ждёт большая неприятная проверка. И, скорее всего, не одна. При этом Калине намекнули, чтоб орденов и повышений он больше не ждал. Калину всегда тянуло блевать от одного только слова «правозащитник». И, чтоб не блевануть на этот раз, Калина остановился возле небольшого гастронома внутри квартала. Жене купил бисквитный рулет, себе — четвертинку «Пермской», и только теперь вспомнил про голосовое сообщение. «Алло, Константин. Я приняла решение... Мы должны расстаться. Ты, конечно, герой и всё такое, у тебя служба, я тебя почти не вижу... Ладно. Ладно, потом ты берёшь больничный, напиваешься ежедневно, к ребёнку не подходишь, ко мне тоже /всхлип-всхлип/... Зато в пьяном бреду: «Я тебя изломаю, я тебя выебу, я тебя разорву»... Костя, мне надоело!!! Блевотину твою подтирать надоело, слушать твой пьяный бред надоело! Бояться надоело /всхлип/... Ещё с ножом ночью подкрадёшься /всхлип-всхлип-всхлип/... В общем, всё. С меня хватит. Ребёнка я забрала, вещи потом папа заберёт. Мы с родителями решили то, что мне надо подавать на развод и алименты. Всё, короче. И не звони мне больше!». А он-то купил ей этот ёбаный рулет... Первая попытка дозвониться до жены ни к чему не привела. Вторая тоже. И десятая. Короткие гудки, сплошные короткие гудки — похоже, он у неё в чёрном списке. Калина шарахнул кулаком по торпеде. Блядь, вот же с-сука! Мало ему на службе гемора. И ведь она вполне может подать на развод — особенно, если тёща ей как следует в уши нассыт. А характер у неё отцовский, упёртый... В общем, разгребать эту херню придётся долго. А что, если... Что, если у неё кто-то уже появился?! То-то она так легко свалила... Калина заиграл желваками и опять ебанул по торпеде. Машина двинулась на черепашьей внутриквартальной скорости. Калина посасывал на ходу из четвертинки, стараясь совершенно не думать о жене. Вместо этого он стал думать о правозащитном шухере и внушать себе, что этот шухер — полная хуйня: если уж те с Навальным обломались, не смогли вынуть с кичи, то что говорить о Патлатом. Его тонкие ручонки по локоть в крови, он и сейчас может быть опасен — даже более опасен, потому что сейчас ему ну совершенно нечего уже терять. — Мне терять нечего!!! — раздался вдруг откуда-то сверху срывающийся мальчишеский голос. Калина вздрогнул и уставился в окно. Потом проехал ещё несколько метров, остановился и быстро вылез из машины. Возле хрущёвки, в засранном кленовом палисаднике, гудела толпа человек в двадцать — гудела и задирала головы вверх. Чуть в стороне, подпирая пухлым задком перекошенный железный забор, скулила зеленоволосая девчонка лет семнадцати. А на плоской крыше, почти у самого края, стоял раскинув руки какой-то парень в коричневой куртке. Калина едва не представился по всей форме, но вовремя себя одёрнул. — Что тут за спектакль? — спросил он у какой-то тётки, стараясь дышать в сторону. — Мальчик прыгать собрался... — Давно стоит? — Да минут двадцать. Тут налетела зеленоволосая: — О-ой... Я вас узна-ала!!! Вы ведь Константин?!! Помогите, пожалуйста, помогите!!! Он сейчас прыгнет... Я его знаю, он прыгнет!!! Надо снять его оттуда, пожалуйста, сделайте что-нибудь!!! — Наркотические вещества употреблял? — мрачно спросил Калина, стараясь дышать в сторону. — Нет, нет!!! Он и не пьёт совсем! Мы с ним поссорились, он психанул... — Эмчээс вызывали? Вместо ответа девчонка разревелась в голос. Калина направился к подъезду и отрывисто крикнул толпе: — Ключи! Сразу несколько блестящих таблеток потянулись к домофону. Калина вошёл в подъезд и поскакал через ступеньку на пятый этаж. Дощатый люк на крышу был надёжно заперт снаружи. В пьяном мозгу молнией полыхнула идея — Калина лихо ссыпался вниз по лестнице, вылетел из подъезда, бросился к своей машине и схватил с переднего сиденья длинную чёрную сумку. Дверь-домофон-этажи — а вот и чердачный люк. — Все на выход из подъезда, — сурово приказал Калина пробравшимся вслед за ним зевакам и поставил сумку под железной лесенкой, ведущей к люку. — Повторяю: все... на выход... из... подъезда. Ну, тут уж пришлось представиться по всей форме. Зеваки нехотя пошлёпали вниз по ступенькам, с гулким далёким стуком закрылась подъездная дверь. Калина глянул в пролёт, потом быстро спустился на два марша и опять глянул в пролёт, проверяя, не затаился ли кто на этажах. Похоже, никого. Калина вернулся к люку и расстегнул длинную чёрную сумку. Шесть патронов в магазине. Калина сдёрнул сайгу с предохранителя, поднял дуло вверх и аккуратно прицелился в доску поближе к краю. От грохота выстрела заложило уши. Калина трижды выпалил по доскам, потом вскарабкался по лесенке и доломал доски кулаком. Из-за двери напротив полез испуганный старушечий нос. Калина властно приказал носу вернуться в квартиру и не создавать паники. Где-то внизу хлопнула ещё пара дверей, но Калине было насрать. С сайгой на плече он сполз по лесенке, подцепил сумку с патронами и устремился вверх, в проломленный люк. Пьяный расчёт оказался верным. Пацан с крыши никуда не делся. Он меньше всего ожидал услышать выстрелы, и любопытство оттащило его от края крыши поближе к месту стрельбы. Но держался он на безопасном расстоянии. Сбросив карабин и сумку, Калина решительно двинулся прямо на пацана. Пацан охуел и попятился, но Калина уже схватил его, профессионально заломал руку за спину и, не обращая внимания на бессвязный щенячий скулёж, разве что не столкнул горе-самоубийцу в люк. Калина испытывал к нему величайшее презрение. Уж он-то знал, что если человек действительно задумал самоубийство, то не будет двадцать минут топтать крышу, вереща, что ему терять нечего. Пацан кое-как спустился по вертикальной железной лесенке. Следом спустился Калина, мрачный и злой. Разумеется, на лестнице было полно народу. Снятый с крыши потерянно стоял, закрывая лицо руками. Калина брезгливо подтолкнул его в спину: — Да иди уже, блядь. Парень неуверенно шагнул на ступеньку. Шум снизу усилился, толпа на лестнице зашевелилась и расступилась кое-как, пропуская вверх зеленоволосую девку и ошарашенную, красную, будто из бани, толстую бабу лет сорока. — Гена, Геночка-а-а!.. — навзрыд заверещала баба, хватая мудака в охапку. Зеленоволосая принялась хныкать и путаться под ногами — на лестнице возникла лёгкая давка, но никого не сшибли. Несчастная троица кое-как добралась до второго, кажется, этажа и укрылась в своей квартире. — Ёбаный стыд... — беззвучно выдохнул Калина. Не обращая внимания на толпу, он опять вылез на крышу, где остались его сайга и патроны. Хмель выветривался и сменялся какой-то мелкой пакостной дрожью. Калине было до того мерзко, будто он не совершал только что очередного подвига, а поучаствовал в транспортировке до райотдела обосранного бомжа. Калина подошёл к краю крыши. Калина посмотрел вниз. Господи, до чего же всё паскудно. И клёны эти кривые, злоебучие, все в рыжей необлетающей дряни. И машины эти на лишайных газонах. И люди... Людишки ёбаные. Слабые, ссыкливые, падкие на пёсьи зрелища типа сегодняшнего. Их так легко напугать и сбить с толку. Их так легко развлечь чужой трагедией или чужим позором. Они запоем жрут плохие новости и покупают журналы про скандалы со знаменитостями, потому что своей жизни у них нет, лишь автоматическое копошение в ничтожных, никому не нужных делишках... А отсюда, сверху, они ещё и мелкие, как мухи. Муху убить легко... Три в магазине, ещё сорок в упаковках. Калина поднял сайгу, проверил предохранитель и поймал флешбек: вот он зигзагами несётся к лестнице с макаром наизготовку, прячется за выступ бледно-зелёной стены... Наверху раздаются шаги. Длинная чёрная фигура в каске, пафосная и нелепая, медленно сходит по ступенькам, сжимая дробовик. — Бросай!.. В ответ — бессмысленный залп картечи. Бля, да он же совсем не умел стрелять... (Не умеет. По-прежнему не умеет. Но уже не научится никогда...) Калина выскакивает из-за выступа и посылает первую пулю... Тонкие красивые ноги в декоративно-пижонских берцах делают жалкий пируэт, чёрная фигура падает... Калина расстреливает её почти в упор, и каждый выстрел отдаётся в нём самом. Калина достал телефон и переслушал голосовое сообщение от жены. Потом открыл цветную картинку с осколками и плачущим Патлатым, посмотрел на неё чуть не с минуту и ласково провёл по ней пальцем: — Прости меня... Прости. Спрятав телефон, Калина с сайгой на плече подошёл к другому краю крыши. Там по асфальтовой дорожке между домами, тонущими в кленовых говноджунглях, топал хмырь в серой вязаной шапке, по-мудацки сдвинутой на самый затылок. Калина вскинул карабин и взял хмыря на мушку. Но потом вдруг перевёл прицел на другую мишень, поярче — молодую девушку в жёлтом колокольчатом пальто. Девушка вышла из прицела, ни о чём не подозревая, и её сменил школотрон лет десяти, отягощённый большущим квадратным ранцем со Спайдерменом. Муху убить легко... Палец Калины долго поглаживал курок... Наконец Калина понял: «Пора!». Отошёл подальше от края, перехватил карабин вертикально, упёр холодное дуло в мягкую ямку под нижней челюстью, зажмурился... И нажал на курок.