Prince Of Gotham

      

***

Snow Ghosts — Lied

                   — И кто только придумывает такую школьную форму? Чонвон вскидывает голову, отрываясь от книги, когда слышит хрипловатый и совершенно незнакомый голос. Погружённый в пожелтевшие страницы очередного экземпляра отцовской библиотеки, он и вовсе не заметил, как остался на заднем дворе школы один. А стоило послушаться Бартоломью и поехать после занятий домой…       — Простите? Ухмылка на губах незнакомца ползёт шире. Он достаёт руки из карманов кожаных брюк, в тон куртке на широких плечах, и обводит ладонью в перчатке Чонвона с ног до головы.       — Говорю: не школьная форма, а сплошное соблазнение. Разве это не извращенство, одевать так молоденькие тела? Чонвону на секунду начинает казаться, что небо затягивается привычными серыми тучами, прогоняя такое чуждое Готэму яркое солнце, стоит чужаку сделать шаг вперёд. Стоило ему лишь подумать о том, что времена становятся спокойнее, как его мысли словно работают в обратную Вселенной сторону и на его пути вырастают вот такие пугающие личности. Он подскакивает с травы и едва не ударяется затылком о толстый ствол дерева, под которыми сидел всё это время.       — Как вы прошли школьную охрану? — хмурится он, хотя всем нутром ощущает, как страх ползёт вверх по венам, сковывая и пригвождая к месту.       — Моя племянница учится здесь, — невозмутимо отвечают всё тем же ленивым голосом с хрипотцой. Тёмно-зелёные глаза из-под светлой чёлки изучающе пробегаются по фигуре Чонвона. Сглатывая нервозность и подступающую тошноту, он машинально прикрывает огромной книгой голые колени. Воздух вокруг, и без того не самый чистый, становится ещё тяжелее, нехотя проскальзывая в пересохшее горло.       — А чем я могу вам помочь? Уэйну не пристало быть столь трусливым, но Чонвон ничего с собой поделать не может. Выросший в заботе и безопасности, видящий беспорядки и реки крови лишь по телевизору, за все семнадцать лет не подвергшийся даже исполнению угроз о киднеппинге, что поступали в их дом с завидной частотой ранее. Теперь он стоял перед кем-то, кто готов был сожрать его одним лишь тёмным взглядом, впервые задумавшийся о том, что, возможно, кому-то наконец надоело терпеть и ждать. Или просто его паранойя вдруг проснулась и разыгралась на фоне слишком уж спокойной жизни, оберегающей его даже от скучных балов.       — О, — тянет незнакомец, разводя руками, — ты многим можешь помочь мне, Чон Уэйн. Не разыгралась. Полы чужой кожанки плавно расходятся от движения в стороны, и Чонвон холодеет сердцем, замечая за поясом фигурную рукоять ножа. Слишком знакомого. Заставляющего его отшатнуться и вжаться спиной в дерево, морщась от ярких вспышек воспоминаний. Фотографии в деле об убийстве, что он нашёл в столе отца несколько лет назад. Тот самый нож по его резную серебристую рукоятку воткнутый в грудину чёрно-синего костюма, пропитанного кровью. Строчки кривого почерка, заметки, распечатки звонков и камер, застывшие навсегда синие глаза, устремлённые в ночное, затянутое дымом и дождевыми тучами, небо Готэма. Джокер убил Найтвинга, а после, как оказалось, и себя этим же ножом несколько лет назад. Чонвон чувствует горечь у корня языка, как только чужак оказывается всего в паре коротких шагов от него.       — У вас нет племянницы, — предполагает он чуть слышно. Собственное сердце оглушает.       — Отнюдь, — качает головой блондин, сужая тёмно-зелёные глаза. — Она действительно учится здесь. И ты можешь помочь мне, если будешь внимательно за ней следить.       — Но я не… Ещё один шаг и Чонвон, невольно вдыхая колыхнувшийся воздух, различает смесь мяты и табака из приоткрытых в кривой усмешке губ.       — Ты ведь хороший мальчик, Уэйн? — елейно бормочет незнакомец, невесомо проводя пальцами по рукаву школьного пиджака, чтобы в итоге болезненно сдавить в стальной хватке острый локоть. — Отец воспитал тебя хорошим мальчиком?       — О чём вы… — не выдерживая, Чонвон совершает ошибку и опускает голову, крепко жмурясь, в надежде, что прикосновение исчезнет, как можно скорее. Или хоть кто-нибудь окажется на чёртовом заднем дворе школы. Почему именно сейчас Готэм вокруг него такой настоящий: мёртвый, пустой и страшный? Из-за зашедшего за тучи солнца — снова серый.       — Уэйны ведь помогают людям, не так ли? Оберегают город от таких, как мы, да? — продолжают колко шептать, уже находясь в совсем непозволительной близости к лицу так, что приходится вжать голову в плечи.       — Да, — дрожащим голосом соглашается Чонвон, сдаваясь. Зажатый, словно мышь в угол уличным котом, не знающим пощады. Замерший в когтистых лапах, боясь дёрнуться.       — Скажи это ещё разок.       — Да.       — Ещё раз.       — Да. Зачем…       — Я запомню, как сладко это звучит, малыш Уэйн, — выдыхают в самое ухо, заставляя кожу на шее покрыться мурашками. Позвоночник прошивает резкой болью, но Чонвон, к сожалению, понимает, что удар пришёлся не физически. Незнакомец задел что-то глубоко внутри него. Незримое. Но такое ощутимое и пульсирующее теперь, когда сухие губы вскользь проходятся по его нежной щеке. Он едва ли уворачивается от этого, пугаясь собственных ощущений и спутанных в клубок мыслей. В грудь ему, как дулом пистолета, упираются два пальца. Чонвону страшно, но он открывает глаза, видя свёрнутый вчетверо листок.       — Имя, — подсказывают ему, выжидая, пока он заберёт бумажку трясущейся так постыдно рукой. Которую, конечно же, ожидаемо перехватывают. Чонвон бы обрадовался, возможно тому, что предугадал хоть один чужой ход, но не в данной ситуации. Не тогда, когда сам Готэм, в лице блондина, контактировал с ним напрямую, так пугающе и опасно. Тонкие пальцы сдавливают намеренно крепко, будто проверяя границы. У Чонвона они, увы, слишком хрупкие, и он издаёт слабый стон уже через несколько секунд.       — Отец воспитал тебя слишком нежным для этого города, — хмыкает чужак, отпуская его руку и тут же поддевая пальцами подбородок, приподнимая голову. — Совсем комнатным цветком. Красивым, но слабым.       — Зачем тогда мне следить за вашей племянницей, если вы считаете меня слабым? Это выходит само собой. Чонвон почти сразу прикусывает кончик языка за такую дерзость, но это внезапно оказывает неожиданный эффект на блондина, вновь тянущего губы в довольной ухмылке.       — И ядовитым, — лица его больше не касаются, убирая руки в карманы кожанки. — Так нужно. Мой брат хотел бы, чтобы за его дочерью присматривал именно ты, малыш Уэйн.       — Брат? Кто ваш брат?       — А любопытство тебе, видимо, от матери досталось? Жаль, что лишь оно. Разворачиваясь на пятках и вовсе не боясь повернуться к Чонвону спиной, блондин уходит так неспешно, будто только и ждёт летящих в него, словно ножи-бабочки, вопросов.       — Что будет, если с ней что-то случится? — выпаливает Чонвон, не сводя глаз со светлого затылка. Руки же его, едва не роняя, пытаются развернуть бумажку.       — Ты поплатишься.       — Нет, я…как я скажу вам, если что-то случится? Слышится смешок. Незнакомец всё же останавливается, оборачиваясь через плечо как-то слишком уж картинно и неестественно. Слишком уж артистично.       — Уже не терпится сыскать со мной встречи, Чон Уэйн?       — Чонвон, — не задумываясь поправляет тот. — Это ведь логично. Вы не стали бы просить следить, если бы вам не нужен был отчёт. Разве…разве нет?       — На сегодня тебе будет достаточно её имени. Просто учись быть внимательнее. А не то, знаешь, — машут рукой, — всякие незнакомцы могут неожиданно проникнуть не на задний двор школы, а, скажем, в твою красивую спальню. Прямо под тёмно-синий балдахин твоей мягкой кроватки. Чонвон снова ощущает сковывающий внутренности холод, распахивая в ужасе глаза. Он тут же опускает их на смятую бумажку, окончательно впадая в ступор. Не то картинка, не то земля под ногами, но всё плывёт.       — Элизабет Кин? Дочь Барбары ваша племянница… — кое-как встряхивая тяжёлой головой, он с трудом, но поднимает затуманенный взгляд на всё ещё стоящего впереди человека. — Как вас зовут?       — Джей. Как Джокер, — доносится вместе с порывом ледяного ветра. Чонвон опадает спиной о дерево и сползает по нему на примятую траву, слыша, как жалобно скрежещет расцарапанная ткань серого форменного пиджака. Также, как скрежещет что-то внутри него от понимания того, с кем ему только что не повезло познакомиться. От понимания того, что семья Уйэн и Джокеры — ни в одной Вселенной, кажется, неразделимые. От бессилия и страха — он плачет. Как и небо Готэма разражается над ним внезапным дождём.