Let the devil in

Мораксу больше шести тысяч лет: он видел взлёты и падения целых государств и народов, участвовал в войне демонов-богов, стал Гео Архонтом, долгое время ставил на ноги Лиюэ и создал основу для прекрасного будущего гавани Камня и Контракта. Рекс Ляпис — любимое и почитаемое божество Лиюэ, жители помнят его и будут помнить — даже после «ухода», который воспринялся слишком уж тяжело. Тарталья знает это всё, как знает и то, что Властелин Камня утратил вкус к жизни. Теперь его зовут Чжунли, и он живёт настолько долго, что едва ли хоть что-либо может расшатать размеренное течение существования, достучаться до каменного сердца, сбить с лица непоколебимую маску. Появления одиннадцатого Предвестника Фатуи спутало личные карты и внесло хаос, то, чего не хватало уже очень давно — непредсказуемость. Иногда для того, чтобы жить вечно, сначала нужно умереть. Спонтанность договорённости вынуждает Тарталью экспериментировать. Он не показывает вида, что его удивляет просьба, но на самом деле, если включить все истории, что он слышал от Моракса или жителей Лиюэ, то картина вырисовывается весьма любопытная. Вода сама по себе не опасна, но для Бога боевых искусств полна не самых приятных воспоминаний. Вода — это мерзкие склизкие паразиты, от которых приходилось избавляться руками. Вода — это Осиал, погребенный под каменными копьями и останками Нефритового Дворца. Вода — это точащая камни неизбежность, сглаживающая шероховатости и стирающая в песок. Тарталья сидит на лавке, складывает в руках мягкое полотенце и смотрит на то, как разглаживается рябь на поверхности недавно налитой в бадью воды. Ещё секунду назад, повинуясь воле владельца гидро Глаза Бога, вода вытягивалась струйками и принимала образ демона-бога вихрей. Если Моракс это и видел, то никак не комментировал. Тарталья вскидывает взгляд, убирает полотенце в сторону и жестом подзывает к себе бывшего Архонта. Вхождение в сессию — всегда на уровне инстинктов и понимания, они никогда не указывают конкретное время или жест, который бы означал начало экшена. Частичный лайфстайл предполагает готовность в любой момент прогнуть или прогнуться. Прочная красная верёвка оборачивается вокруг запястий Моракса. Тарталья связывает ему руки за спиной крепко, но следит за тем, чтобы не передавить и не стянуть слишком сильно — не удерживается, подхватывает длинный хвост волос у стягивающей под затылком резинки и пропускает сквозь пальцы по всей длине до самых светлых кончиков. Снимает резинку, позволяя тяжёлым ухоженным волосам свободно рассыпаться по спине. Он не говорит, чем нагоняет напряжения ещё больше, не говорит ни слова, хотя обычно его не заткнёшь даже во время секса — только смотрит мёртвыми глазами цвета бездонного океана, тянет за собой к скамейке, хватает пальцами за шею ближе к загривку и давит. Моракс подчиняется. Проводит кончиком языка по нижней губе и опускается на колени, животом — на скамью. Получается живой рычаг, который позволяет Тарталье поступать так, как тому только заблагорассудится. Тот садится на свободный край скамьи, вновь тянется к волосам и наматывает длинные пряди на ладонь — настолько медленно, что Моракс может мысленно посчитать обороты, пока переступает коленями по полу и смотрит перед собой. На воду. Тарталья начинает с лёгких заигрываний. Он тянется свободной рукой и тычет пальцами в бок — чувствует, как мышцы чужого тела невольно мгновенно напрягаются, при этом продолжает удерживать и не позволяет вертеть головой — у Моракса больше нет прав на вольность. Нужно всего-то немного сбить ему дыхание, вызвать кислородное голодание, дать почувствовать направленную на него агрессию и реальную угрозу, чтобы легче открыть ворота в эмоциональный отклик. Жёстко под рёбра пальцами. Моракс ещё пробует дёрнуть головой, но в конечном итоге тянется следом за натяжением у корней волос — Тарталья знает, как правильно потянуть и удерживать, чтобы всё, что можно было сделать в ситуации — это последовать за ведущей рукой, постараться расслабиться и перевеситься через скамью. Тычки и удары раздражают, они не болезненны, но напрягают. Мораксу хочется показать клыки и щёлкнуть зубами около чужой руки, повернуть голову и продемонстрировать, что он всё ещё не жертва ситуации, но ему попросту не позволяют этого сделать. Его и не спрашивают, что он там хочет, а что — нет. Это — часть сессии. Тарталья делает первый заход. Хватает за более короткие волосы у кожи головы, сжимает — контролирует каждый поворот, каждое спонтанное движение, каждую попытку дёрнуться и уйти от хватки, — а второй рукой зажимает Мораксу нос, чтобы тот не вдохнул воду, и макает лицом в бадью. Первое погружение — недолгое. Только чтобы дать ощутить, что жизнь больше не принадлежит ему. Теперь его жизнью распоряжается Тарталья, буквально держит её в руках и не собирается отдавать обратно. Раз-два-три-четыре. Достаточно три-четыре вдоха, чтобы продышаться, но недостаточно, чтобы успокоиться. Тарталья мысленно считает вдохи, смотря как неровно вздымаются бока Моракса, и вновь окунает его головой в воду, в этот раз держит дольше — чувствует, как Моракс начинает сопротивляться, но не отпускает. Нос пережат, случайно воду вдохнуть не получится. В глазах темно — даже если их открыть, то всё равно кроме мутного дна бадьи ничего не увидеть. Вода иногда перехлёстывает и заливается в уши, но чужая рука давит и не даёт поднять голову; плеск о стенки бадьи слишком громкий, Моракс почти не осознаёт, что чем больше он сопротивляется — тем громче этот плеск, который давит на сознание и как раз-таки вырываться заставляет. Лёгкие начинают понемногу гореть — нужно сделать вдох, нужно, нуж… Хватка ослабевает — Моракс вскидывает голову и делает судорожный вдох. Вода каплями срывается с ресниц и чёлки, течёт по лицу, по распахнутым для очередного судорожного глотка воздуха губам. Он глотает воздух, пытается проморгаться, осознает — в голове ни одной мысли, кроме того, что он не может смириться с умиранием. Он несколько раз за свою очень и очень долгую жизнь доходил до той стадии, когда тело чувствовало, что настаёт конец существованию, и переставало бороться. Но ни разу он не пересекал черту, когда кажется, что ничто земное его уже не касается. Он мог ощущать невыносимую боль и страдания, а потом вспоминать, что уже умер, и мертвому больше не нужны ноги, руки, да и сознание оставалось спокойным: зачем дёргаться зря, если уже якобы умер. Но не сейчас. Окисление будет идти минут пять, и новую порцию воздуха Моракс получает не сразу, поэтому на третий заход уже ощущает удушье — тело напрягается, дёргается, безбожно жрёт остатки кислорода в крови и лёгких, не говоря уж об адреналине, который тоже вытягивает немало ресурсов. Из воды вырывается отчаянно сопротивляющееся тело, во вскрике — явственное возмущение и протест. Тарталья даже не даёт ему продышаться — тут же вновь макает в воду на секунду, исключительно чтобы дать понять, что мнение «жертвы» тут не играет никакой роли совершенно, оно никого не интересует. Слышится тихий, утробный рык, Тарталья почти чувствует эту агрессию. Процесс пошёл. Моракс запоздало ловит себя на мысли, что действительно рычит. Его так беспардонно макнули головой в воду даже толком не дав сделать вдох, что он словил спонтанный приступ паники — в этот раз его уже не поднимут. Он верит Тарталье больше, чем себе самому, иначе бы не доверил собственную жизнь в его руки, но это проняло даже такого как он. Ему действительно не отдают его жизнь обратно, его тут, чёрт возьми, могут и притопить — рядом никого нет, а руки Тартальи он уже воспринимает не как человеческие, а как неумолимую чужую волю. Неумолимую и беспощадную. Тарталья считает про себя вдохи, прежде чем в очередной раз опускать Моракса головой вниз, внимательно следит за его состоянием, но не позволяет думать, не позволяет анализировать ситуацию, просто не позволяет чувствовать что-то иное, кроме неизбежного. У того от плеч руки чернеют, вниз до самых кончиков пальцев расползаются светящиеся золотом геометрически правильные узоры — на эмоциях божественная сущность прорывается наружу, её уже не скрыть маскировкой под смертного. Четыре-пять-шесть — в воду. Четыре-пять-шесть — в воду. Четыре-пять-шесть… Никакой передышки. Никакого выключения. Тебя убивают, М о р а к с, ты здесь умрёшь. Тарталья искусственно замедляет движение: прожимает голову Моракса вниз слишком медленно, вода приближается миллиметр за миллиметром, неумолимо. Бесполезно отворачиваться, бесполезно фиксироваться о бортик бадьи: вода всегда окажется прямо перед лицом, вода лишит дыхания и ясного зрения, вода может даже залиться в уши и оглушить до слышимого стука крови в висках. Что-то есть особенно зловещее в том, как вода приближается к лицу. Медленно. Ужасно медленно. Глаза горят жидким золотом, лезут клыки — Тарталья не видит, но может представить, как они удлиняются — истинно драконьи клыки, и зрачки сужаются до иголочек — опасный немигающий взгляд древней рептилии. Это не крики жертвы, это метание паникующего зверя, который уличил возможность [когда не хочешь сдохнуть — открываешь в себе невероятную гибкость суставов] и вцепился когтями в чужую руку, то и дело касающуюся его поясницы или боков. Тарталья шипит, когда ладонь Моракса обхватывает его запястье, а когти царапают кожу. Моракс не думает о том, за что или кого цепляется, он вообще не думает — чистейшие оголённые инстинкты, комок нервов, по которым скользнули кубиком льда. Если чужая неумолимая воля не реагирует — нужно заставить её реагировать, но даже на тихую просьбу после очередного выныривания на поверхность не происходит никаких изменений — жалости у воли не прибавляется. В голове шумит от кислородного голодания, сознание затопляет эмоциями, которые за очень долгое время казалось что атрофировались, и даже если Моракс пытался выйти на финиш изменённого состояния и смириться с умиранием — тело давало команду выжить. Его уже даже не нужно топить — один только взгляд на воду вызывает метание зверя. И в один миг — всё прекращается. Тело Моракса слабо подёргивается, голова опускается в воду практически без сопротивления. Тот не пытается напрягать шею, не пытается подняться, уже ни-че-го не пытается сделать. Это — финал. Но нельзя прекращать, иначе это обернётся «недостающими двумя ударами прямиком до счастья». Надо дожать до конца, до реальной веры в погибель, а не до смирения. Тарталья опускается на корточки перед бадьёй — нет больше смысла удерживать Моракса, тот не сопротивляется, — и медленно опускает его голову в воду, но перед этим в лицо заглядывает — там нет больше древнего Бога, невозмутимого и могущественного, нет больше Дракона, нет никого. Вот-вот всё случится. Последнее, что видит Моракс перед тем, как вновь погрузиться в воду — мёртвые глаза цвета ненасытных глубин океана. И-и вот оно. После очередного погружения зрачки пульсируют, а жидкое золото глаз бледнеет, губы расслабляются и взгляд стекленеет. Архонта нельзя убить обычными методами, но прямо сейчас — тело поверило в смерть. мозг поверил в смерть. Очень хочется ещё, но даже Моракс может не выдержать. Тарталья с трудом приподнимает его со скамьи, поспешно хватает полотенце и прикладывает усилие, чтобы суметь перетащить обессиленного Моракса до кровати, опустить на матрас, вглядеться в лицо внимательно, бегло оценить ситуацию. Развязать руки, поспешно дёргая хитрый узел. Осознание действительности не вернулось, и ведомый желанием Тарталья делает ещё несколько па на несуществующей панике, финальный аккорд и завершающий штрих. Со скрежетом подтаскивает бадью по полу ближе к кровати, наклоняется и плещет пальцами в воде, а после поднимает руку и позволяет каплям с ладони срываться на шею, щёки и лоб Моракса, стекать по коже влажными тонкими дорожками. Моракса как прошибает. Замереть-исказиться-отбиться-защищаться. Потрясающая отдача, выплёскивающая через край, пьянит лучше горячего секса. Настолько чистой и сильной реакции Тарталья от Моракса никогда не видел до этого. Теперь точно всё, нужно выводить Моракса, у него не осталось резерва, не осталось ничего. Тарталья тут же отпихивает бадью ногой так, чтобы было слышно, что страшная вода вне досягаемости и не причинит вреда, забирается с ногами на кровать, обнимает и позволяет вцепиться в себя руками-когтями. Моракс загнанно пытается продышаться, всё ещё остекленелым взглядом смотрит куда-то мимо Тартальи, а после тот спиной чувствует-слышит, как что-то с грохотом врезается в пол,

и настаёт тишина.

Почти беззвучный выдох, с которым выплёскиваются остатки агрессии. Тело Моракса расслабляется. Тарталья неторопливо оборачивается и видит тонкую, но тяжёлую гео-конструкцию, развалившую бадью так, будто по ней прошлись топором. — Вышло сильнее, чем я предполагал. Спасибо, Аякс. Голос Моракса ещё осипший, но благодарность — искренняя. Аякс тут же касается губами мокрого виска и коротко целует, подстраивает собственное дыхание под дыхание партнёра — ненавязчиво выравнивает, успокаивает близостью и присутствием. В ворохе одеял — уютное гнездо подальше от всего, что было до этого. Аякс тянется за полотенцем, впопыхах брошенным на кровать, вытирает длинные тёмные волосы и наблюдает за тем, как кончики перестают светиться. Моракс утыкается влажным лицом куда-то в грудь Аяксу, дышит. Сильнейшее противоречие и конфликт: в экшене, чтобы выжить, надо расслабиться и умереть, но расслабиться — значит умереть совсем. Моракс всё-таки чертовски хочет жить, и Аякс готов дать ему причину для этого.