В тени

Все начиналось с огня.

      С яростных всполохов и ядовитого дыма, всплесков алого под ногами и изломанного женского тела.       С крепкого плеча под её щекой.       Они схожи, настолько, насколько позволено – в напряжённой линии челюсти, выжидательно вскинутых бровях – Вай, когда нервничает, сжимает ладони в тугие кулаки, и прекрасно знает, на кого она ровняется – (прикарманила частичку и вшила, как и положено отражению) – у Вандера эта привычка ещё с тех пор, как на руках его горел окровавленный металл       теперь отброшенный в сторону, во имя покоя.       На этой войне есть только проигравшие.       – Нажать на спусковой курок ещё не главное, Вай.       Она неопределенно ведёт плечом и смотрит исподлобья – Вандер приближается к манекену, возвращая того на исходную позицию и весело глядит на оторванную соломенную голову.       – Может стрельба всё-таки не твое?       Вай упрямо вздёргивает подбородок и смыкает пальцы на рукоятке       отшатываясь переполошённой пташкой, будто ошпарившись, когда горячая ладонь накрывает её запястье.       – Не сжимай так сильно, все равно не задушишь. Убить тебя хочет не оружие, а существо напротив, – Вандер легонько стучит носком мощного ботинка по девичьей ступне, сдвигая на правильную позицию. – Твёрже, Вай, пуля станет бесполезной, если тебя будет легко сбить с ног.       Она не любит подземный город – он острый, изворотливый, подлый, скрипит во рту расплавленным металлом, скапливается дождевой водой у изголовья, тяжёлый, шумный – они все здесь одно целое, друг для друга меч и живой щит, протекция и кров       но только пока это выгодно.       – Почему мы не можем дать отпор?       Вандер хмурит брови и усталость отпечатывается на его лице слишком явственно, когда он ловит в неровной поверхности стекла судорожный блеск прозрачных глаз – Вай мгновенно жалеет о своем выпаде, но виду не подает, скрещивая на груди руки.       – Ты знаешь, – отвечает он снова и снова.       Вандер думает, что никогда и нигде ещё не видел столь прозрачных глаз, бесцветных, тусклых, незаполненных совершенно ничем – они только отражают уже случившееся, чистые – и их можно было бы называть пустыми, сравнить с самим подземным миром, если бы только в них не плескалась настолько яростная, настолько обжигающая жизнь.       – Поможешь?       Вай протягивает ему ножницы – слишком большие для подобного дела, заржавевшие на рукояти и, кажется, даже в следах машинного масла у сгиба, – и поворачивается спиной, неестественно ровно выпрямившись, непривычно покорно сложив руки на коленях, похрустывая тонкими пальцами нетерпеливо и в едва ей самом понятном волнении.       Она могла бы попросить об этом кого угодно, могла бы сама встать перед треснувшим зеркалом и оборвать бурный поток прядей дрогнувшей рукой – но она пришла к нему.       Вандер собирает запылённую массу волос в тугой пучок, удерживает гладкую волну широкой и слишком грубой, непривычной к такому рукой, и пытливо вглядывается в отчаянно пульсирующую вену на напряжённой девичьей шее – натянутые остро мышцы-жилы готовы были оборваться прямо под его пальцами.       – Не жалко?       Девчонка дёргается, резко ведёт плечом по сырой щеке и твердо роняет:       – Нет.       Ножницы клацают лающе.       Нечесаные пряди сыпятся вниз семенами ясеня, цепляясь за ворот и металлические бляшки, оседают на низкую спинку стула и грязный пол – теплый розовый смотрится чужеродно на заплёванной поверхности.       – Все, – сипло произносит Вандер и напоследок зарывается распахнутой пятерней в торчащие теперь растрёпанными перьями волосы – Вай требовательно протягивает ладонь, отстранённо отодвигает его руку и внимательно ощупывает макушку, оборачиваясь недовольно:       – Я просила сделать короче.       Вандер усмехается и убирает ножницы в нагрудный карман.       – А мне – жалко.       Вай порой засыпает рядом, беззащитной спиной к нему, спрятав лицо в сгибе локтя – она не спрашивала разрешения, просто в один момент толкнула острым плечом дверь, лихорадочно вздрагивая от поступающей истерики и накрыла обжигающей лавиной его грудную клетку, бормоча шёпотом что-то, о чем обычно бывает стыдно под утро.       Тяжёлая ладонь на предплечье сжимает до синяков, грубо, раскрашивая кожу в синий       и голос возле уха опасно тихий.       Вандер грубый и взрослый, от него веет кровью и силой.       Вай ждёт, когда он поцелует её в сухие губы.       Только вместо этого обезьянка хлопает в ладони.       

И все огнём закончилось.