Красное

      Горошко вваливается к нему в номер в привычном сопровождении хаоса. Хлопает дверью, запинается о собственные ноги, стеклянными глазищами по сторонам смотрит, пытается взгляд сфокусировать, держит за горлышко едва початую бутылку вина, к которой тут же прикладывается. Тиша на это представление смотрит и пытается себя в руках сдержать. Только тщетно. Серёжа сам хаос и Тихона всегда за собой утаскивает, какое уж тут спокойствие. Особенно когда не виделись две недели и весь вечер не могли друг к другу подойти. Черт бы побрал эти мероприятия.       — Я уж думал не придёшь, — шепчет Тиша, пытаясь прикусить собственный язык, не хотел же признаваться. Только Серёжа и так всё поймёт по жадным объятиям, по сжимающим его пальцам, по губам, скользящим по коже. Даже алкоголь его не обманет в этих прикосновениях и почти укусах. А Тихону плевать, пусть мелкий знает, должен знать и понимать, что его, только его. Тихон по нему столько меток наставит, чтобы куртку снять стыдно было. Слишком соскучился. Слишком давно в руках не держал.       — Там было очень весело, — вредничает Горошко, отворачиваясь, вновь присасываясь к горлышку винной бутылки, пока Тихон рубашку с его плеч стаскивает, тут же поцелуями покрывая кожу. Весь вечер смотрел, как Горошко эти блядские пуговицы расстёгивал, игрался, в глаза смотрел. Теперь Тихон отыграется. Ткань под пальцами почти рвётся, стягивает Серёже руки и грудь, а Жизневский от основания шеи не отрывается. Слишком много раз за сегодняшний вечер он представлял как будет вот так по этому плечу и шее губами водить.       — Тиша… — Серёжа уже готов стонать, крепче сжимает пальцами бутылку, чтобы не выронить. Он весь вечер ждал этого, вредничал и показушно игнорировал все взгляды и молчаливые обещания. То ли глупость, то ли юность, то ли ещё что в башку ударило. Он так долго его не видел, а в итоге выпендриваться начал, нос задрал и всячески суку из себя строил. Нет, не суку. Ферзя.       — Тиша… Шёпот Серёжи сносит голову Тихону окончательно. К черту всё, когда ожидание было таким долгим. Тихон, наконец, распахивает на Серёже рубашку, проходится сильными руками по бокам, оглаживает бедра, ладонями возвращаясь к животу, накрывая корявые татуировки. Серёжа весь светится от восторга. Такого Тишу он видел крайне редко и такой Жизневский был совершенно другим, но от этого не менее желанным.       — Хочешь? — с лукавой улыбкой спрашивает Серёжа, прислоняя к губам Тихона горлышко бутылки. Двойное дно.       — Опять твои напитки для девочек, — тёмными глазами смотрит Тихон и даже не пытается обратить внимание на вино, а крепче прижимается бёдрами к бёдрам Горошко. — Вот если бы водки предложил.       — А так? — хлопает невинными глазами Серёжа и одним движением опрокидывает бутылку на себя, что несколько алых капель линиями потекли по светлой коже. Тихон реагирует мгновенно, в одну секунду склоняется к Серёжиному торсу и губами ловит каждую каплю, языком чертя пройденный ею путь, собирая дорожки алкоголя по любимому телу. Серёжа не сдерживает довольный стон, а когда опускает голову встречается взглядом с хитрыми глазами Тиши, пока он продолжает целовать его живот, медленно опускаясь на колени. В голове пустота и всё чего хочется — это любить, желать и иметь. Под кожу иголки воткнуты как хочется касаться, как хочется трогать всего и везде. Только бы не отрываться. Всего обнять и разом. Целиком в себя впитать. Серёжа смотрит в глаза Жизневского и вновь наклоняет бутылку, что новые ручейки красного вина заскользили по торсу. Тиша быстро собирал их языком, неожиданно прикусил мягкую кожу, снова поцеловал. Во рту был яркий вкус красного вина, терпкость и приторность. В нос бил смешанный с Серёжиными духами запах алкоголя, но Тихон пьянел вовсе не от этого. Его руки скользили по Серёже, гладили, сжимали, переплетались. Пару раз он даже несильно шлёпнул по заднице, а потом смял жёсткую ткань джинс. Серёжа уже стонал не сдерживаясь. Просто стоял на ватных ногах, стараясь не выронить бутылку или не вылить сразу всё. Пытался проследить, запомнить движения губ Тихона, но мысли ускользали быстрее чем винные капли. Сил хватало только запустить пальцы в Тишины кудри и поддаваться поцелуям, выгибаясь, подставляясь сильнее, потому что возбуждение было уже так велико, что ничего другого уже не надо. Серёжа льёт вино и смотрит как окрасились рукава белоснежной Тишиной рубашки, как красные полосы размазались по шее, растеклись по воротнику, и губы у Тихона тоже красные, красные сразу от всего: и от вина, и от поцелуев. Они любят друг друга так, что не передать. Что почти готовы ненавидеть. За частые разъезды. За репетиции до ночи. За вредный характер. За необходимость друг в друге. Когда один другому нужен так, что больно дышать. Что ревность кипит в жилах от каждого мимолетного взгляда. От мысли. И Серёжина привычка выводить и бесить правда бесит, что даже у Тихона голову сносит. И уже он кусает, шлёпает и сжимает до хриплого, матерного, но восторженного выдоха Горошко. Сережа вздрагивает от нового укуса на боку, крепче сжимает пальцы в кудрях и волевым решением отдергивает голову Тихона от себя, но только лишь за тем, чтобы склониться за настоящим поцелуем. Поцелуй горчит вином, дыхание горячее от алкоголя и возбуждения, губы искусаны друг другом, но они не собираются останавливаться. На языках вино и невысказанные чувства, вино на коже Сережи, на пальцах Тихона, плещется в крови и едва удерживаемой навесу бутылке. Тишина рубашка стала красной, пояс Сережиных джинс красный, и, кажется, что весь мир вокруг них тоже красный. Серёжа разрывает поцелуй первым, как и начал, выпрямляется, вновь подаваясь вперёд животом, предлагая себя и беззвучно требуя продолжать. Тихон смотрит на него прищуренными глазами, недобро улыбается, явно что-то задумав, и медленно, давая Серёже мгновение напридумывать в голове кучу самых разных вариантов, тянется поцеловать правую татуировку. У Серёжи перехватывает дыхание пока он смотрит на это. Рука Тихона тянется к бутылке, забирает её из ослабевших Серёжиных пальцев, а тот, кажется, даже не осознаёт. Другой рукой Тихон уже тянется к его плечу, оглаживает руку, крепко сжимая пальцы, начав тянуть Горошко на себя. Желание быть ближе пульсирует в крови обоих, им нужно, необходимо оказаться как можно ближе, телом к телу, кожей к коже, чтобы ритм сердца один на двоих. Тихон склоняет Серёжу к себе, заставляет лечь, тщетно стараясь скрыть самодовольную улыбку. И Серёже бы испугаться этого, насторожиться мыслей в кудрявой голове, но ему плевать. Пока Тиша рядом — он на всё согласен.       — Ты такой красивый, — шепчет Тихон не сдержавшись, привычно нависнув над лежащим Горошко. У него есть пара мгновений насладиться покорностью, растерянностью и неподвижностью Серёжи. Пока тот, кажется, задохнулся от такого признания, словно слышит это первый раз.       — Ты просто пьян, — привычно огрызается Серёжа на столь открытое проявление восхищения. Тихону он верит. От этого и страшно. И если он и желает чтобы ему поклонялись, то Тихон — единственный, кто на самом деле важен. От этого ещё страшнее.       — Ни капельки, — возражает Тихон и тут же накрывает Серёжины губы своими. Наконец-то их настоящий поцелуй — жадный, упрямый, глубокий, отчасти даже больной, потому что съесть друг друга хочется, так они соскучились, так влюбились. Тихон отрывается резко, что Серёжа не ожидал, захлопал растерянно глазами, словно его ото сна пробудили и всё это лишь приснилось. Только Тихон вот, рядом, сел привычно на бёдра, зафиксировал, чтобы поиздеваться, отомстить этому вихрю из нервных движений, смазанных ласк и безумных мыслей, по-своему, по-взрослому. У Серёжи только грудь и живот ходуном ходят, дышит тяжело, замирает на вздохе, в голове уже столько вариантов дальнейших событий придумано, что Тише не угнаться. Только у Тихона своя идея, свои фантазии на это тело, на этого человека. Вино льётся резко, высоко, ощутимо разбиваясь каплями о кожу, обжигая брызгами всё вокруг — и Тишину рубашку, и Серёжины джинсы, затапливая всего Серёжу, попадая на грудь и плечи, заливаясь в пупок, стекая быстрыми струйками по бокам. Сережа издаёт то ли стон, то ли вскрик. А Тихон вновь склоняется, водит языком по животу, обводит контуры татуировок, коротко целует пятна, пальцами на боках собирает растекающиеся струйки, размазывает ладонями, сжимает сильно, что Серёжу выгибает, только больше подставляя под губы и язык. Серёже не вдохнуть, кажется, он просто сойдёт с ума пока кончится эта пытка. В висках бьёт возбуждение, но видит бог, Тихон и не собирается обращать на это внимание. Когда Тихон проезжается по нему всем телом, Серёжа даже не может умолять. Только подаётся следом, запаздывая на мгновение, но бедра вовремя ловят ответное движение, и где-то над головой раздаётся уже стон Тихона. От самодовольной улыбки Серёжу ничто не остановит. Он даже кое-как умудряется положить руки на плечи Тиши, сжать, в слабой попытке снова притянуть и выпросить поцелуй. В черепной коробке красный туман, то ли от алкоголя, то ли от возбуждения. Серёже уже нестерпимо хочется кончить, хочется уже, наконец, Тихона в себе, над собой, просто целиком. Хочется чтобы этого перестало быть так много, и тут же хочется, чтобы никогда не кончалось. Он как всегда не может определиться. Только жадно подмахивает всем телом, даже забыв про дурацкие джинсы, пока Тиша снова толкает его бёдра своими, выливая ещё часть вина.       — Пей, — раздаётся где-то на грани Серёжиного сознания приказ, а губ касается стеклянное горлышко бутылки. Горошко пытается сделать глоток, но терпкое вино скатывается по губам, скользит с уголков на подбородок и шею, оставляя на языке лишь мимолетное послевкусие, смешанное с бредом возбуждения. Он уже не чувствует вкус этого вина. Серёжа хочет чувствовать только Тишу. Тихий рык сам вырывается из глотки, когда Тихон видит покатившиеся по рту капли, как Горошко слабо приоткрывает губы, пытаясь вдохнуть, как красные дорожки пятнают еще и шею, остаются на подбородке. Тихон чувствует себя вампиром вгрызаясь в Серёжину шею, слизывая этот узор, сжимая ладонью горло, пока Серёжа руками вцепляется в него крепче, подгоняя и толкаясь снизу, словно им не мешают дурацкие штаны. Тихон его правда съесть готов. Вылизать всего, и не из-за этого дурацкого вина, а потому что Серёжа сам по себе сладкий, вкусный, обманчиво мягкий, как самая красивая конфета. В бутылке вина ещё на один глоток и Тихон ложится на Серёжу всем собой, тягуче целует его, заставляя раскрыться, открыть губы, чтобы вместе с поцелуем вылить остатки вина прямо на них, измазаться в нём целиком, с головой утонуть в красном алкоголе и друг в друге. Серёжа крепче хватается за поясницу Тихона, вжимает его в себя, словно и правда между ними нет преград из одежды, извивается, доводя их обоих, потому что в голове Тиши такая же звенящая пустота и красный цвет их страсти. К винным каплям на брюках добавляются и пятна спермы. Серёжины джинсы тоже промокли, хотя они оба настолько вымазались в вине, словно искупались в целой бочке. Они слиплись кожей, сладкие от вина пальцы переплетены друг с другом в крепкий замок, а Тихон лежит уткнувшись в шею Серёжи носом, ощущая винные ноты на мокрой от пота коже, пока Горошко тяжело дышит приходя в себя. Тиша широко лижет шею Серёжи от основания до подбородка, а тот вздрагивает от волны то ли оргазма, то ли нового возбуждения.       — Ты весь сладкий и липкий, — довольно урчит Тиша, медленно отлепляя свою ладонь от живота Серёжи, наблюдая как нехотя их кожа отлипает друг от друга. Волна возбуждения прокатывается с новой силой, а Тихон медленно водит ладонью по подрагивающему животу Серёжи, пока тот тщетно пытается выровнять дыхание. — Тебя бы помыть, — привстает на локте Жизневский, глядя на Серёжу, который повернул к нему голову и довольно улыбается, даже не думая возмущаться на потраченное вино, испорченные штаны и не совсем обычный секс.       Тихон встает на ноги и за руки поднимает Серёжу. Тот уже пришёл в себя и всячески пытается отыграться — целует докуда может достать, виснет всем весом на Тихоне, даже куда идёт не смотрит, что Жизневскому приходится тащить его в ванную в охапку, впрочем, никто не против. Уже в ванной Тихон аккуратно снимает с Серёжи джинсы, сначала медленно расстёгивает пуговицу, вжикает молнией, пальцами пробегаясь по краю ткани, гладя покрывшуюся мурашками кожу, пока Серёжа сам лезет к нему целоваться. Тихон отвечает. Уже не так жадно и грубо, а долго и нежно. Первый взрыв ревности и долгого ожидания прошёл, поэтому теперь ему хочется любить Серёжу долго, наслаждаться им.       — Давай, залезай, — чуть шлёпает по голой ягодице Тихон, подталкивая Горошко к душевой. Тот уже полностью раздет, тогда как Тихон все ещё в брюках и рубашке.       — Ты же присоединишься? — ведет плечом Серёжа, поднимая невозможно зелёные глаза. Вместо ответа Тихон целует обнаженное плечо, всё ещё чувствуя на губах привкус вина.       — Само собой, — даже не думает противиться Тихон, быстро расправляясь с пуговицами на рубашке. Назвать ее белой язык уже не повернётся. Серёжа уже настраивает воду, когда Тихон всё же влезает в достаточно просторную кабинку. Им вдвоём здесь вполне комфортно, даже места немного осталось. Серёжа направляет душ прямо на Тишу, и тот дергается от неожиданности, обжигаясь, пока Горошко лыбится от уха до уха. Тихон хватает его в свои объятия, прижимает спиной к груди, уворачиваясь от новых брызг. Серёжа смеётся и Тиша простит ему за этот смех всё.       — Ты же знаешь? — через плечо оборачивается к нему Серёжа, заглядывая в глаза. По-настоящему признаться страшно. Для него слишком страшно. Поэтому вместо нормальных слов вот такое их признание.       — Знаю, Серёнь, знаю, — целует его Тихон в лоб, и наугад тянется за гелем. Серёжа позволяет себя мыть, стоит ровно, поддаваясь Тишиным пальцам в своих волосах, рукам на теле, глаза закрыты, только руки гладят Тишу куда могут достать, иногда сжимают крепко, точно синяки оставить хочет. И Серёжа хочет. Только боится. Капли воды, спадающие на них, напоминают о вине, только цвет у них уже не красный, да и друг с другом они сейчас переполнены нежностью, нежели ревностью и страстью, как час назад. Серёжа поворачивается к Тише, едва тот успел смыть пену с его волос, смотрит с прищуром, лукаво, явно что-то задумал. Тишины руки сами собой ложатся на Серёжины бёдра, гладят, пальцами чертят границы пятна, пока Тихон просто ждёт что его неугомонное чудо задумало. В голове опять туман от нарастающего желания. Серёжа касается его губ своими как-то совсем робко, словно впервые, и это заводит только больше. Тиша тут же ему поддаётся, склоняется ниже, чтобы было удобнее самому целовать. Руки Серёжи гладят, трогают, пробегаются сверху вниз, замирают на мгновение на прессе Тихона, быстро скользят вниз, находят полувставшее достоинство и невесомо пробегаются до основания. Тихон издаёт стон и больно прикусывает Горошко за язык, тут же сгребая в охапку и зацеловывая, пока шаловливые пальчики играются с ним внизу. Тихон не понимает почему Серёжа начинает выпутываться из объятий, смотрит на него расширившимися зрачками, и не может уловить, что вдруг изменилось. А Серёжа уже опускается на колени, обхватывает Тишу за бедра и облизывает растянутые в улыбке губы.       — Что ты..? — окончание вопроса тонет в коротком стоне, когда Серёжа обхватывает своими губами член Тиши, берет в рот сразу насколько может, руками лаская пах. Мыслей у Тиши хватает только отвести в сторону душ, чтобы вода не лилась на Серёжу, не мешала ему в этом приятном для Тихона занятии. Тиша опускает голову, встречаясь глазами со взглядом Серёжи. Тот смотрит снизу вверх и у Тихона крышу сносит от этой картины. Губы Серёжи на его члене, капли воды на Серёжиных плечах, капают с волос, текут по вискам, срываются в пропасть с подбородка. Прямо как Тиша сейчас, едва сумевший тяжело опереться рукой о стену напротив, только бы устоять на ногах. Возбуждение прошивает каждую клеточку его тела, и член в плену Серёжиного рта крепнет всё больше и больше. Картина незабываемая. Рука сама зарывается во влажные, спутанные волосы Горошко, пальцы путаются в отросших прядях, чуть сжимают, но не останавливают Серёжиных действий. Тихон вообще ничего не делает, только любуется пока хватит сил. А сил остаётся всё меньше. Уже безумно хочется кончить, но острое желание овладеть наконец Горошко по-настоящему прошибает по всему телу.       — Хочу тебя, — поясняет на удивленный, обиженный, недоуменный взгляд Серёжи Тихон, заставляя того встать, невероятным усилием воли прекращая сладкую ласку. Серёжа усмехается, когда ему возвращают любимую фразу, и покорно позволяет отвернуть себя к стене, опирается на неё руками, выгибаясь, когда Тихон направляет струю воды прямо ему на спину. Вода кажется обжигающе горячей, распаленное тело жаждет больше прикосновений, больше ласк. У Серёжи самого уже стоит так, что руки Тиши кажется оставляют ожоги в местах прикосновений. А когда его губы оказываются там, Серёжа откровенно хнычет, подаваясь вслед движениям языка и губ. Этого уже слишком много. Чересчур. Только они слишком долго были не вместе, не держали друг друга в объятиях и не целовали до звона в ушах. Следующий громкий стон срывается с губ, когда к языку добавляются пальцы, а в нос бьет запах геля для душа. Серёжа изгибается, то ли пытается уйти от этих прикосновений, то ли притереться сильнее. Ему уже нестерпимо нужен Тиша внутри, только голос пережало от избытка чувств, от сводящего с ума желания. Тихон сам видит когда становится достаточно, когда он сам уже не может терпеть и кажется кончит от одного толчка, наконец, оказавшись в Серёже. Капли воды повсюду, как недавно было вино, катятся по коже, льются в рот и размывают прикосновения. Тихон входит аккуратно, придерживает Серёжу за бедро, другой рукой гладя мокрую от льющегося душа спину, рисуя ладонью мокрые узоры. Начинает двигаться медленно, долго, наконец, вспоминая о поцелуях по всей спине, лопаткам, плечам, руками гладит бока, бедра, ласкает пах. Горошко только поддаётся, следует за движениями, но отчетливо понимает, что мало. Мало Тиши, мало его прикосновений, мало поцелуев, мало всего, и тут же безумного много. Серёжа сам просовывает руку, вцепляется пальцами Тише в ягодицу, подначивая и задавая новый темп, резче, глубже быстрее. Тихон поддаётся тут же, ускоряется, удобнее перехватывая Серёжу рукой под живот, вдалбливается в принимающее его тело, не думая о синяках, которые наверняка оставят впившиеся в него пальцы Горошко. Тихону его самому мало, хочется клеймить засосами и больно кусать за шею, хочется уже что угодно сделать, чтобы только все знали что он его, только его. Казалось бы, подобное собственничество и импульсивность должны быть у молодого Серёжи, ему бы ревновать и клеймить. Только у Тихона это было ещё хуже, скрыто за маской извечного спокойствия, пока внутри бушует ураган. Тиша вжимает Сережу в себя сильнее, прижимает крепче, впиваясь рукой в плечо, заставляя откинуться на себя, опереться, чтобы тело к телу, кожа к коже и дыхание на двоих в неудобных поцелуях. Наверное это похмелье, расплата за выпитое, но Тихону так безумно хотелось его, словно это никогда больше не повторится, словно завтра они умрут, стоит отпустить друг друга. Это что-то бешеное, что-то звериное, пробужденное откуда-то из самой глубины сознания. Тихон целует Сережу в щеку, прикусывает, быстро дроча ему одной рукой, другой же скользит по шее, обхватывает горло, а Серёжа покорно поднимает голову, открывается, пока пальцы Тихона сжимаются чуть сильнее. Как будто Серёжа ещё правда может дышать. В ванной безумно жарко, створки запотели, вода разбивается об кожу ядерными взрывами, а они просто наслаждаются друг другом, двигаясь резко, быстро, подходя к пику своего наслаждения. Первым сдаётся Серёжа, в какой-то момент просто задохнувшись от накрывших с головой ощущений, от перевозбуждения и Тихона рядом. Все чувства на пару мгновений отключились, пропало абсолютно всё, кроме яркой вспышки удовлетворения. А когда он снова смог чувствовать, то ощутил горячее семя Тихона в себе, как крепко сжимает его член, как Тиша громко и горячо дышит ему в плечо, как всё ещё сильно к себе прижимает. Серёже руку не поднять, не то что губы разомкнуть и поинтересоваться как они теперь будут отсюда вылезать. Всё, чего хочется — это вот так заснуть на Тишиной груди, чтобы после пробуждения всё снова повторить. Других желаний у Горошко уже давно в этом мире не осталось. Только Тиша.       — Малыш, ты как? — всё ещё пытаясь отдышаться, хрипло спрашивает Тихон, аккуратно выходя из его тела.       — Мм? — издаёт какой-то нечленораздельный звук Серёжа, действительно укладываясь подремать прямо так, главное в Тишиных объятиях. Тёплая вода уже просто умиротворяет и убаюкивает, шум душа смывает все внешние звуки, и Тихон только усмехается, наспех домывая их с Горошко, а потом вытаскивает своё сонное чудо и закутывает в полотенце. До кровати Серёжу тоже придётся нести на руках. Впрочем, Тихон не против.