Реквием заказал я

— Иди, иди… — ослабевший музыкант отпрянул от супруги и тут же обратился ко мне, — дорогой друг, — его дрожащие руки коснулись моих, и я только теперь ощутил всю глубину своей вины перед ним, — смерть уже близко, — горячее дыхание обожгло мои щëки, — я не успею дописать свой реквием. Прошу вас, Сальери, — он оборвал фразу на полуслове, глядя на меня. Я смотрел в его глаза и видел все тот же задорный огонь, которым они горели при нашей первой встрече. Этот огонь не погас даже под дождëм неудач, даже во время урагана страшной болезни. Я смотрел в них и осознавал, что не в силах отвести взгляд. Рассудок будто слегка затуманился, но я не мог позволить этой вязкой пелене поглотить меня. — Реквием? — переспросил я, хоть в голове уже вырисовывалась смутная догадка, о чем именно говорил композитор. Он тяжело вдохнул, будто прилагая титанические усилия для этого вдоха, и сжал мои руки сильнее. — Сама Смерть… Смерть заказала мне реквием, — шëпотом проговорил он, потянувшись ещё ближе к моему лицу, — на мои собственные похороны. Последнее слово болезненным эхом отозвалось в моем сознании. Похороны? Но ведь он, это юное дарование, должен жить. Он должен радовать всех своей музыкой, тревожить ею сердца и будоражить души. Но… Я сам перекрыл ему кислород, я сам загубил его своими собственными руками и теперь лицезрел его угасание. Он таял, словно свеча от слишком жаркого пламени, и этим пламенем был я. Я и мой чертов страх, будь он проклят. Страх стать никем. — Фигура в чëрном… Сто дукатов… — ещё тише пробормотал Моцарт, отведя взгляд и устремив его в пустоту. Меня будто ударили по голове чем-то тяжёлым. Мое предположение, которое я хотел уже было отвергнуть, стереть из мыслей, подтвердилось, обрушившись на меня словно плохо закреплённый театральный занавес. Руки предательски задрожали, и я практически впился пальцами в локоть собеседника. Голос внутри меня трусливо отозвался: «Не надо было тебе сюда приходить», но я тут же заставил его замолчать. Я не мог не прийти. Все эти слухи о том, что «юное дарование Моцарт оказался простым сумасшедшим, пишущим по заказу Смерти», которые слишком быстро расползлись по Вене, новость о его тяжёлой болезни, из-за которой я потерял покой. Я не мог не позволить себе увидеть его снова, не мог не предложить свою помощь. Забавно: ещё недавно я сделал всë и даже больше, чтобы раздавить и унизить его, чтобы не позволить ему творить, а теперь я здесь. Стою рядом с ним, цепляясь за него, будто при смерти я, а не он, и пытаюсь найти себе оправдание. Трус. — Моцарт, — тихо позвал я, вновь обращая его внимание на себя. Голос прозвучал куда слабее, чем я рассчитывал. Мужчина поднял глаза и выжидающе устремил взгляд на меня. Его дыхание вновь обожгло кожу, а случайное лёгкое движение его пальцев будто бы желало расслабить мои чересчур напряжённые мышцы. Мы оба на мгновение замерли. Я искал в себе силы сказать то, что собирался сказать, а Моцарт просто ждал. — Реквием заказал я, — признание озвучилось быстро. Мой голос на этот раз был тверд и спокоен, а лицо не выражало эмоций, но знали бы вы, каких усилий мне это стоило. Композитор медленно разжал пальцы и опустил руки, будто переваривая услышанное. Спустя секунду, когда смысл моих слов, казалось, дошёл до него, он сделал шаг назад, продолжая смотреть мне в глаза. — Вы? — спросил он севшим голосом. На его лице отразились ноты презрения, — вы хотели моей смерти? Этот вопрос будто влепил мне смачную пощечину, отрезвляя, заставляя осознать наконец, что я совершил. В глазах Моцарта я всегда был хоть сколько-нибудь уважаем. Эдакий неразговорчивый верный слуга Его Величества, разбирающийся в нотах. Теперь же я стал для него жестоким, способным на все ради достижения своей цели, человеком. Но я не хотел… Не хотел, чтобы он думал обо мне так. Однако я этого заслуживал, как никто другой. — Я никогда этого не хотел, — ответил я, озвучив свою последнюю мысль. — А чего же вы хотели, Сальери? — почти прокричал он, но в его голосе все равно чувствовалась слабость, — вы отняли у меня всë, — он вновь приблизился ко мне, пылая от гнева, который я видел в нём впервые, — вы не дали мне ни единого шанса на успех, а теперь что? Вы решили посмеяться надо мной! Вы и вся ваша шайка застоявшихся «ценителей прекрасного», — он выплюнул это мне в лицо и отошёл чуть назад, а я стоял, не в силах пошевелиться. Его слова будто въелись под кожу, оставив после себя болезненное жжение. — Это не так, — ответил я, всë также не шевелясь. Я хотел, чтобы он поверил мне. — Зачем тогда вы заказали мне этот реквием? — Моцарт продолжал говорить так громко, как мог. Я видел его мучения, видел, насколько ему тяжело, и не мог более скрывать от него правду. Проглотив ком, вставший в горле, я ответил: — Для себя. Я опустил взгляд. В голове всплыли воспоминания о той ночи, когда я решил, что не достоин жить после всего, что сделал. Я позволил жажде славы увлечь меня в игру, в которой я проиграл, при этом победив. Я погубил талант, которым восхищался, и себя вместе с ним. — Что вы сказали? — услышал я неуверенный вопрос, — но зачем? — мужчина приблизился ко мне, стараясь заглянуть в глаза, которых я не поднимал. — Хотел, чтобы на моих похоронах играла ваша музыка, — честно ответил я. В груди защемило, к глазам подступила непрошенная влага, — я не мог… — продолжал я, не позволяя собеседнику заговорить, задать этот вопрос ещё раз, — простите меня, Вольфганг, — я взглянул ему в глаза. Опасаясь, что на этот раз не совладаю с эмоциями, я развернулся и собрался уйти, но меня неожиданно остановили, схватив за локоть и развернув обратно. Мое лицо оказалось слишком близко к лицу Моцарта. Я вновь чувствовал его дыхание на своей коже, смотрел в его горящие глаза и не понимал, почему он меня задержал. Стена, которую я возвёл, чтобы не показаться слабым, дала трещину, и по моей щеке скатилось несколько слезинок. Я закрыл глаза и склонил голову к плечу, желая спрятать доказательства своей уязвимости, но его холодная ладонь вдруг легла на мою щеку, смахивая непрошенную влагу. Я поднял взгляд и встретил тёплую улыбку, в которой уже не было ненависти. Я не мог понять, что побудило Моцарта на эти действия. Я причинил ему столько боли, а он стоит и старается вылечить мою своей нежностью. Заслуживаю ли я этого? Ответ был очевидным — нет. Однако мне вдруг стало наплевать. Впервые в жизни я решил поддаться желанию и трепетно обхватил его бледное лицо ладонями. Он, будто ожидая этого, подался чуть вперёд, и наши губы встретились. Я целовал его, а по щекам предательски текли слëзы. После всего, что я совершил, он позволил мне сделать то, чего я так сильно желал, и не просто позволил — принял участие. Я отдался страсти, забыв обо всём. Неожиданно губы Моцарта замерли, а тело стало мягким и, если бы не мои руки, упало бы на пол. Я бережно опустил его и прикоснулся рукой к его щеке. Лишь спустя секунду я осознал, что произошло, и это осознание вызвало новую порцию боли. Казалось, что сердце вырвали из груди и разорвали на части. Щëки ещё больше намокли от слëз. Услышав шаги, я поспешно встал с колен и отошёл назад на несколько шагов. Его жена прибежала с каким-то мужчиной, очевидно, доктором и, даже не взглянув на меня, бросилась к телу возлюбленного. Я не мог смотреть на это. Развернувшись, я зашагал к выходу так быстро, как мог, сказав на прощание тихо: — Простите меня, Вольфганг…