Тридцать семь миллиметров

— Привет, здоровяк, — Чайльд приветствует санитара широкой улыбкой, привычно демонстрирует ему висящий на шее пропуск и отдаёт пакет с передачкой на досмотр. — Как оно? — Терпимо, — кивает санитар. — Чжун Ли на месте? — Где же ещё ему быть? Справедливо. Где ещё ему быть? Все оставшиеся годы жизни Чжун Ли проведёт здесь, не за решёткой даже, за которую сажают обычных преступников, а за пуленепробиваемым стеклом. Чайльд шагает вперёд, ноги сами ведут его по знакомому маршруту. Он хорошо держится, уверенно, не выдаёт, что сердце с каждым шагом бьётся всё быстрее, а ладони тревожно потеют. Чайльд знает, что должен перестать приходить сюда, но внутри трепещет негодование и чувство недосказанности. В последний раз они говорили наедине, не под взглядом охраны или вездесущих камер, перед судом, но тогда у них было слишком мало времени, чтобы обсудить всё. У Чайльда было много вопросов, так много, что, в конце концов, ему хватило сил на одно только “Почему?”. Чжун Ли только плечами пожал, в свойственной ему спокойной манере, будто Чайльд задал ему какой-то глупый вопрос, подразумевающий очевидный ответ: — Неужели ты сам до сих пор не понял? — его руки были плотно скованы наручниками, но он всё равно потянулся к нему, коснулся ладонью щеки и улыбнулся. — У тебя будет достаточно времени, в таком случае. Он знал, о чём говорил. После закрытия дела Чайльда временно отстранили от работы — Анна сказала, что ему нужен отдых и отправила его в оплачиваемый отпуск. Это дело было выматывающим для всего отдела — Моракс терроризировал их годами, десятилетиями, может быть, господи, этот ублюдок был не просто неуловимым, он был скорее призраком или тенью, чем реальной целью; список агентов, которые отказались вести его дело, давно перевалил за дюжину. Чайльд был последним. Он поймал его. Моракс дал поймать себя. Так будет правильнее. — Добрый день, Аякс, — теперь он здесь, и их разделяет тридцать семь миллиметров бронебойного керамического стекла. Государству дорого обошлось заключение Моракса под надёжную охрану. — Рад снова видеть тебя. Чайльд ставит складную табуретку, оставленную здесь кем-то из санитаров для него, но, как и всегда, не пересекает специальную линию. Боги, до чего же это жалко. — Как твоё настроение? — дежурно спрашивает он, скользя взглядом по фигуре, отделённой от него стеклом. — Я смотрю, ты снова один здесь. Когда Чайльд пришёл сюда в первый раз, в соседней камере сидел какой-то окончательно свихнувшийся мудак, который сначала плюнул ему вслед, а потом громко дрочил, пока они с Чжун Ли разговаривали. После этого Чайльд не видел его в камере какое-то время (Чжун Ли сказал, что его забрали на лечение); последние два раза он молча лежал на своей койке, и вот теперь его снова нет. — Ах, да, — Чжун Ли задумчиво чешет щёку. — Мой сосед, верно. Боюсь, бедняга покончил с собой. Тоскливо. Собеседник из него был не самый приятный, но порой хоть какая-нибудь компания — это лучше, чем ничего. Чайльд бросает взгляд на пустую камеру, после — в начало коридора, где сидит санитар. Тот, поймав его взгляд, мрачно качает головой. Покончил с собой. Хорошо. Легко сделать вид, будто он в самом деле верит, что это было исключительно его решение, и никакой вкрадчивый голос из-за стены не вдалбливал ему день за днём навязчивую идею. — Я принёс тебе книги. — Это очень мило с твоей стороны, — Чжун Ли мягко улыбается. — Скорее всего, я получу их через пару дней, когда они пройдут полный осмотр, но ничего страшного. Мне всегда приятно получать от тебя подарки. — Расскажи мне то, чего я не знаю, — Чайльд слабо усмехается. — Ты тратил мои деньги тысячами. — Ты никогда не говорил, что это доставляет тебе неудобства, — возражает Чжун Ли, и смущение на его лице настолько достоверное, что если бы Чайльд не знал его так хорошо, то непременно поверил бы, что он в самом деле чувствует себя неловко. — Это и не доставляло. Мне нравилось радовать тебя. — Что-то поменялось? Чайльд пожимает плечами. Чжун Ли снова притворяется, будто ничего не изменилось, но изменилось всё — он заперт в психбольнице до конца своей жизни без права выйти по УДО, а Чайльд пытается справиться с последствиями их общения. И это даже не про медленно заживающую дыру в животе. Но он, всё же, и в самом деле поехал крышей, раз продолжает ходить сюда, даже несмотря на то, что в последнюю их личную встречу, до заключения Чжун Ли под стражу, тот пырнул его ножом. — Нет. Я же до сих пор делаю всё возможное, чтобы порадовать тебя, — Чайльд криво улыбается. — Прихожу сюда, хотя не должен. Таскаю тебе эти чёртовы книги, чтобы ты не слетел с катушек от скуки. Было не так-то просто убедить главврача разрешить приносить для тебя литературу, знаешь? Дотторе уверен, что ты должен сидеть в полной изоляции от мира. — Я могу понять его, — Чжун Ли задумчиво покачивает головой. — Это ведь наказание, а не отпуск. Его голос звучит спокойно и размеренно, будто он в самом деле только что пришёл к этому сложному выводу путём долгих размышлений. Да, думает Чайльд, это наказание. Ему хочется, чтобы Чжун Ли прекратил делать вид, будто не понимает, что происходит и где он находится. Это такой защитный механизм? Или он даже сейчас продолжает дурить ему голову, как ни в чём ни бывало? — Ты так справляешься со стрессом? — спрашивает Чайльд. — Абстрагируясь от происходящего? Ты ведь понимаешь, что происходит, и тебе не всё равно, раз ты продолжаешь реагировать на внешние раздражители. Ты ведь наболтал что-то своему соседу, заставив его покончить с собой, верно? Ты спровоцировал его? Что ты сказал ему? — Аякс, — предупреждающе произносит Чжун Ли. — Расскажи мне. Перестань делать вид, что я не заслуживаю знать. — Это не имеет значения. — Это имеет значение! — Чайльд повышает голос неосознанно, но тут же заставляет себя приумолкнуть. Санитар смотрит на него встревоженно, хоть и не делает попыток подойти ближе. Чайльд повторяет снова, но тише. — Это имеет значение для меня. Я хочу знать, что за чертовщина творится в твоей голове. — Зачем? Я ведь никогда не позволял себе проявлять это рядом с тобой. — Ты пырнул меня ножом, — напоминает он. — Я неделю пролежал в коме и был на шаг от того, чтобы истечь кровью. — Ты предал моё доверие. Чайльд цыкает языком, чувствуя себя ещё более раздражённым. Предал доверие? Он-то?! Неужели это он водил Чжун Ли за нос? Неужели это он тайком убивал людей, вырезал их органы и использовал их для грёбаных званых ужинов? Неужели он делал вид, что заботится, пока методично ковырялся в чужой голове, сводя с ума? Что Чайльд забыл здесь? Бессмысленная и опасная трата времени. Анна дала ему отпуск, чтобы он отдохнул морально и пришёл в себя, а не для того, чтобы продолжал тормошить угли своей нездоровой зависимости от человека, который обманывал его и чуть не убил, когда обман вскрылся. Он не твой друг, Чайльд. Он лишь притворялся им, не зацикливайся на образе, выстроенном, чтобы заполучить твоё доверие. Анна права. Это не оправдывает её, точно так же водившую с Чжун Ли долгую дружбу, но она хотя бы достаточно сильна, чтобы взять себя в руки и отбросить в сторону личные привязанности. — Аякс, — тихо зовёт Чжун Ли, отвлекая его от очередного вороха тяжёлых мыслей. Чайльд поднимает на него внимательный взгляд. Чжун Ли стоит совсем рядом со стеклом. В этой грязно-белой больничной одежде он выглядит странно, Чайльд слишком привык видеть его в идеально подобранных костюмах. Краем глаза он замечает, что Чжун Ли, кажется, подрезали волосы. Теперь у него нет возможности собирать их в длинный хвост, как он делал раньше. — Тебе стоило попросить подстричь тебя покороче, — сипло произносит Чайльд, замечая, как растрёпаны некогда идеальные пряди. Чжун Ли всегда очень хорошо следил за волосами. — В тюрьме у тебя уже не будет возможности заниматься собой. Стоит отказаться от красоты в пользу комфорта. К тому же, здесь явно некому будет любоваться тобой. Разве что санитарам и доктору Дотторе. — Ты ведь знаешь, что у меня степень по медицине? Чайльд вздыхает. К чему этот вопрос? Конечно же, он знает. Как он может не знать? Он знает о Чжун Ли всё, ну или по крайней мере всё, что следует знать о нормальных людях, у которых не вываливаются из шкафа старательно спрятанные туда скелеты. Чжун Ли сорок три года. Он работал в похоронном бюро, иногда подрабатывая внештатным консультантом для местного отдела ФБР. Его допускали к делам, с которыми не способны были справиться имеющиеся в распоряжении бюро криминалисты, или когда обстоятельства были достаточно специфичны, чтобы потребовался взгляд человека с более широким кругозором. Чайльд видел своими глазами, как умело Чжун Ли работает с трупами — честное слово, этот человек способен вычислить время смерти почти до минуты даже вне лабораторных условий. Они с Чайльдом познакомились, когда Анна направила его узнать у Чжун Ли, не желает ли он присоединиться к расследованию. Пришлось тащиться в само похоронное бюро и там полчаса ждать, пока “господин Чжун Ли” вернётся с церемонии погребения. Чайльд был уверен, что они не поладят. Он вообще мало с кем ладил, хоть и старался изо всех сил — давил из себя улыбки, шутил, делая вид, что не считает себя посторонним в коллективе и что не пытается изо всех сил выслужиться, чтобы пробраться на должность повыше. Он не собирался долго сидеть в рядах простых консультантов, намеревался быстро пролететь вверх по карьерной лестнице. К тому же, Анне он явно нравился. Иначе она не предложила бы принять участие в этом расследовании — это был хороший шанс показать себя, даже если тогда никто не верил, что Чайльд в самом деле сможет сдвинуть дело с мёртвой точки. Потом Чжун Ли вошёл в зал, встретился взглядом с Чайльдом и улыбнулся ему — мягкой, спокойной и уверенной улыбкой. Не то чтобы Чайльд верил в любовь с первого взгляда, но это было нечто похожее. Чжун Ли был достаточно харизматичным, чтобы лишать всякого желания сопротивляться его обаянию. Даже когда он повёл Чайльда в один из самых дорогих ресторанов города, а потом заставил платить за себя. Чжун Ли пообещал, что обязательно возместит — и пригласил Чайльда к себе на ужин. Теперь от этих воспоминаний мутит. Чайльд понятия не имеет, как много человечины скормил ему этот поехавший психопат. Чжун Ли был… мягким, уютным. Его приятно было слушать, с ним было интересно разговаривать, да даже просто стоять рядом. Мягкость в нём ловко переплеталась с какой-то внеземной уверенностью, которая чувствовалась и в его словах, и в действиях. Чайльда тянуло к нему со страшной силой, он как идиот цеплялся за любую возможность провести время вместе. Они разговаривали. Много. Наверное, Чайльд никогда в жизни ни с кем не разговаривал столько и никому столько не доверял. Чжун Ли вытягивал из него всё: рассказы о детстве, юности, о семье, о страхах, о целях и желаниях, о мечтах; рылся в голове и доставал наружу то, что Чайльду никогда не хотелось обнажать перед миром. Говорил о том, как всё это важно, выслушивал, смеялся вместе с ним и вместе грустил. Позже Анна объяснила, что психопаты не способны на эмпатию, но они умеют достоверно притворяться, имитировать сочувствие и участие, демонстрировать нужные эмоции. Дотторе в их немногочисленных разговорах, во время которых Чайльду хотелось провалиться сквозь землю, возражал: да, это правда, но Чжун Ли, конечно же, не психопат — у него просто своя система моральных ценностей и особое восприятие мира. Дотторе о нём вообще говорил довольно много. — Я напишу об этом случае диссертацию, — сказал он как-то, зубасто улыбаясь, пока они спускались вниз по лестнице, к камере Чжун Ли. — Удивительный случай. Не хочешь поучаствовать, Чайльд? Если ты расскажешь мне пару пикантных подробностей, я могу отозвать санитара и разок пустить тебя к нему. И ничего не скажу Анне. Хочешь? Никто не знает, что они с Чжун Ли спали друг с другом. Анна до сих пор уверена, что между ними была крайне близкая дружба, в ином случае Чайльду не позволено было бы приблизиться к Чжун Ли даже на расстояние пушечного выстрела. Только Дотторе, эта въедливая крыса, которая никогда не видела их обоих до того, как скованного по рукам и ногам Чжун Ли доставили в его больницу, каким-то образом сразу понял, что их связывало нечто большее, чем дружба. Он раздражал этим Чайльда почти до скрипа зубов. Ещё сильнее раздражало отчаянное желание согласиться, но он сдержал себя тогда, отказавшись. Чайльд доверился Чжун Ли, позволил узнать всё о себе. Господи, Чайльд даже был уверен, что как только всё это закончится, он сможет отвезти Чжун Ли к себе на родину и показать его родителям. Теперь мысли об этом вызывают лишь смех. Отец бы не обрадовался. — Аякс, ты слышишь меня? Чайльд качает головой, откидывая навязчивые воспоминания. — Повтори. — Я сказал, что у меня докторская степень по медицине, — повторяет Чжун Ли. — И я убивал прежде людей. Если бы я в самом деле хотел убить тебя, то сделал бы это. Задел бы ножом органы, или порезал бы так, чтобы приехавшей скорой пришлось пытаться вернуть на место выпавший кишечник. Ты был полностью в моих руках. Чайльд смотрит на него, ожидая продолжения. Он знает, что Чжун Ли скажет, но не уверен, что готов услышать это. — Ты жив не благодаря случайности. Ты жив, потому что я не хотел убивать тебя. Я бы не смог простить себе твоё убийство. — Я должен сказать тебе спасибо, Моракс? — взрывается Чайльд, подскакивая с табуретки. — Спасибо, что в твою голову, грёбаный ты психопат, не ударило желанием проткнуть меня ножом насквозь? — Не называй меня так, пожалуйста, — холодно произносит Чжун Ли. — Это не моё имя. — Я буду называть тебя так, как я хочу! — вспылив, Чайльд переходит почти на крик. — Я тоже не давал тебе разрешения называть меня Аяксом. — Ты давал. — Я давал его своему другу, а не… тому, кем ты оказался в итоге. Не обманщику и убийце, который воспользовался мной. — Я не желал тебе зла, — полным искренности шёпотом уверяет Чжун Ли. — Всё, чего я хотел — помочь тебе раскрыться. Я видел нечто в тебе, Аякс, и я лишь хотел помочь этому выбраться наружу. Вытащить из рамок, в которые мир заставил тебя влезть. Чайльд опадает на табуретку и судорожно хватается пальцами за волосы. Он ненавидит себя за то, что по-прежнему не может перестать думать об этом. О том, что преследовало его с детства — неутолимая жажда, которая заставляла сбивать кулаки о стены и лица соседских мальчишек. Чувство, которое ты испытываешь, когда смотришь, как выброшенная на берег рыба судорожно открывает рот, но не прерываешь её мучения — ждёшь, пока склеятся маленькие жабры. Аякс любил рыбалку. Любил драки. Он чувствовал себя легче, когда тёмная сторона прорывалась наружу и переставала терзать его изнутри. Но Аякс вырос, надеясь, что это осталось в прошлом. Он прикрылся маской — добрый и понимающий Чайльд, который работает не покладая рук, чтобы принести справедливость в этот мир, хоть это и влияет скверно на его нестабильный разум. Потом в жизни Чайльда появился Чжун Ли. Аякс помнит, как в детстве отец разделывал мёртвую рыбу. Сначала отрезал плавники, после — счищал чешую. Брал своими сильными руками неподвижную тушку, мыл её в тазу с тёплой водой. Надрезал всегда с головы — и вдоль позвоночника, тонким и острым ножом, чтобы не повредить мясо. Раскрывал ей брюхо и вытряхивал оттуда липкие, перепачканные кровью внутренности. Мерзкое зрелище. После он копошился ножом внутри, вырезал филе и снимал кожу. Вытаскивал кости. Отец умел делать это быстро, но правильно. Аякс следил за ним, впитывая. Иногда им попадалась больная, гнилая рыба. Отец разрезал её от головы до хвоста, вываливал внутренности — все чёрные и скверно пахнущие. Такую они сразу выбрасывали. Аякс всегда был этой больной и гнилой рыбой. Отец понял это ещё давно, но он, конечно, просто не мог выбросить родного сына — просто впихнул всё обратно, неаккуратно зашил и наказал никому и никогда не показывать своё чёрное нутро. Чжун Ли вспорол его повторно, выпотрошил своими собственными руками и со снисходительной нежностью, достойной божества, заверил, что во всей этой гнили, которую Чайльд копил в себе годами, скрывая от окружающих, нет ничего плохого. Он называл это «принять себя». Но всё, что Чжун Ли делал — бросал его прямиком в бездну, из которой Чайльд не смог бы выбраться снова. Зачем? — Я хочу выкинуть тебя из своей головы, — бормочет Чайльд. Чжун Ли его, конечно же, слышит. — Я дал тебе возможность, — ласково произносит он. — Я открылся тебе, и теперь я взаперти. Ты мог оставить меня навсегда, я бы не последовал за тобой. Но ты сам, по своей воле продолжаешь приходить сюда. — Это не моя воля. — Конечно же, твоя, мой дорогой Аякс. Мне не под силу управлять тобой. Чайльд сомневается в этом. Чжун Ли всегда ловко играл на его слабостях. — Зачем ты это делаешь? Чжун Ли прижимает ладонь к стеклу. — Ты знаешь, почему, — тихо произносит он. — По той же причине, по которой я предлагал тебе сбежать со мной. По которой я не сбежал один. Потому что я люблю тебя. Чайльд качает головой. Бред. Он не хочет верить в это. Рана на его животе — напоминание об истинных намерениях Чжун Ли, так сказала Анна, и она абсолютно права. — Неужели ты ничего не скажешь мне в ответ? — чужая печаль действует на Чайльда подобно яду. Он вскидывает голову, смотрит на Чжун Ли, его хмурое лицо. — Зачем же ты тогда продолжаешь приходить сюда? Ты сделаешь легче нам обоим, если перестанешь это делать. Я не могу прекратить думать о тебе, пока ты являешься передо мной вот так, пока даёшь понять, что думаешь о моём предложении. — Я не думаю, — слабо возражает Чайльд. — Тогда зачем ты здесь? — Мне нужны ответы. — Нет таких ответов, которые ты не мог бы найти в моём личном деле. Если ты желаешь большего — подожди, пока господин Дотторе доберётся до меня. Тебе не обязательно приходить сюда лично. Конечно. Чайльд знает это. Он не должен приходить сюда, но мысль о том, чтобы и в самом деле перестать, вызывает у него почти физическую головную боль. Чжун Ли раскрылся перед ним сам. Он предлагал сбежать вместе, но, получив отказ, лишь разочаровался и сделал то, что сделал — воткнул нож Чайльду в живот. Оставив его истекать кровью, Чжун Ли не попытался сбежать, несмотря на гул сирен за окном. Он остался. — Я всего лишь хотел лучшего для нас с тобой. Их разделяет тридцать семь миллиметров пуленепробиваемого стекла и красная заградительная линия. Чайльд смотрит на стоящего по ту сторону Чжун Ли, гадая, способно ли это остановить его. Он поднимается на ноги. Делает шаг вперёд, пересекая линию. Со стороны слышится скрип отодвигаемого стула — это подскочил взволнованный санитар. — Сэр! Вам нельзя подходить так близко, сэр! Отойдите за линию, или я буду вынужден увести вас отсюда. Чайльд прижимает ладонь к стеклу в том же месте, где и Чжун Ли. Они смотрят друг на друга. Чайльду кажется, будто никакого стекла нет, их руки соприкасаются, и он может переплести их пальцы и притянуть Чжун Ли к себе. — В конце концов, — тихо произносит тот, — это всего лишь тридцать семь миллиметров оксида кремния. Это не преграда. — Ты совсем слетел с катушек, — отвечает Чайльд, не отводя взгляд от сияющих янтарных глаз. — Я надеюсь, что ты будешь гнить здесь до конца своей грёбаной жизни. Чжун Ли улыбается. Качает головой. — Я не держу обиду на тебя, Аякс. Но если правда заставила тебя разочароваться во мне, то не приходи сюда больше. — Я не приду, — обещает Чайльд, словно в бреду, пока рослый санитар оттаскивает его в сторону. — Не приду. Анна разглядела в нём хорошего человека, и он не может предать её веру в него. Отец сделал всё возможное, чтобы помочь ему встать на ноги и не стать жертвой собственного нестабильного разума, и он не может пустить на ветер все его усилия. Чайльд оглядывается напоследок. Чжун Ли провожает его мягким и понимающим взглядом. Рано или поздно Аякс вернётся к нему снова.