Для того, кто умел верить

Антон

Всё кажется сном во сне: таким дурацким тягучим кошмаром с мерзким привкусом беспомощности, когда вроде бы уже проснулся, но на самом деле сон не прекращается. В детстве ему часто снилось что-то такое, и тогда он вскакивал с колотящимся сердцем и ещё некоторое время не мог толком осознать, где находится. Сейчас он тоже вроде бы просыпается — уже в третий раз за это утро, но теперь наконец по-настоящему. Выныривает из тяжёлой мутной полудрёмы и потом долго лежит без движения, бездумно смотря в потолок. Держать глаза открытыми слегка неприятно с физической точки зрения: Антон редко плачет, но за эти несколько раз в жизни хорошо выучил последствия такого проявления эмоций. Опухшее лицо, жжение под веками и голова как чугунный колокол — только тронь, загудит. В каком-то смысле плохо, что ему никуда сегодня не надо. Сил и без того нет, но заставить себя встать легче, если у этого действия есть какая-то цель. Сейчас единственные цели, которые Антон может себе придумать — это стакан воды и сигарета. Поесть ещё надо бы, желудок болезненно сжимается, но это подождёт. Проблема как раз в том, что делать что-то для самого себя ему сейчас вообще не хочется. Чёрт с ним, с этим идиотским телом. В корне неправильная мысль, честно сказать. Может, Арсений однажды всё-таки научит его думать в первую очередь о собственном благополучии… Научил бы. Выпить, что ли. Напиться до зелёных чертей, чтобы ни о чём не думать хотя бы пару часов. Главное — не брать в руки телефон, потому что от количества звонков, сообщений, уведомлений и новостей свихнуться можно. С соседней подушки доносится резкий вдох, и он вздрагивает. А затем осторожно поворачивает голову, ожидая увидеть кого угодно. Учитывая ощущение полной нереальности происходящего, Антон даже почти не сомневается: сейчас он наткнётся взглядом на острую линию подбородка, короткую щетину, тёмные волосы, давно знакомое чуть недоверчивое выражение лица; и тогда можно будет уткнуться носом в тёплую тонкую кожу над его ключицей, наконец выдохнуть и рассказать содержимое этого дурацкого кошмарного сна. Представляешь, скажет он вслух, мне приснилось, что ты умер и тебя больше нет. Ерунда какая, правда? Так же не бывает. Набирать побольше воздуха в лёгкие перед тем, как признаться в чем-то очень личном и даже немножко постыдном — это как-то очень по-детски, но от привычки тяжело избавиться. Вот только волосы, разметанные по светлой наволочке, намного светлее и длиннее, чем должны быть. В смысле, чем были бы, если… Ира спит напряжённо, нахмурившись и прямо в одежде, поверх одеяла, хотя в комнате довольно прохладно из-за открытых форточек. Наверное, не хотела вчера оставлять его тут одного, думает Антон в каком-то очень несвоевременном, но приятном приступе нежности. Он осторожно встаёт, стараясь, чтобы кровать не скрипнула. И накрывает Иру половиной здоровенного одеяла — той, под которой он спал. Смотреть на часы не хочется, да и какая, к хренам собачьим, разница, который час? Зато безумно хочется курить. И в то же время от одной мысли об этом выворачивает. Дурдом какой-то. Когда он курил в прошлый раз, было не так холодно. И снаружи, и, тем более, внутри. Контекстная реклама будто зло шутит: весь день выдаёт то Таиланд, то Италию, то ещё что-нибудь такое: тёплый климат, далеко от дома, и, что самое главное, ноль целых хрен десятых знакомых лиц, ни доброжелательных, ни каких-либо вообще. На пятой рекламной вставке Антон молча поворачивает телефон экраном к Арсу, и тот в ответ только хмыкает. «Это что, предложение?» Фраза, которую можно было ожидать. Даже если бы это не было шуткой, он бы всё равно вот так улыбнулся. Впрочем, в этом весь Арсений. «Это моему фсбшнику очень хочется от нас отдохнуть. Вон как старается.» Надевая куртку, он отчего-то никак не может застегнуть молнию. В конце концов решает забить, выходит в подъезд и только спустя три пролёта вспоминает, что вообще-то спокойно мог покурить дома. Пофиг. Может, на воздухе голова пройдёт. «Можем в конце зимы сгонять. В феврале где-нибудь.» Кончик ногтя щёлкает по колёсику «зиппы» и срывается, высекая искры. Говорить такие вещи Арс не то чтобы не умеет… Скорее, не любит. Это не в его стиле. Поэтому ещё более странно их от него слышать. «Да я же знаю, что ты ненавидишь обещать.» «А я и не обещаю. Я просто уверен.» «Во мне?» «В себе, скорее. Так даже круче, кстати.» Зажигалку с гравировкой Антон бессознательно взял с тумбочки, когда вставал. Это тоже привычка, почти такая же сильная, как курение: когда-то, после почти случайной встречи, его метка изменила цвет, и на следующий день он получил подарок — в смысле, ещё один, помимо родственной души. Сейчас эта «зиппа» вызывает у него какое-то непонятное желание: что-то среднее между вариантами «истерика» и «выбросить её куда подальше». Как постельное бельё с запахом. Как кольцо. Оно, кстати, всё ещё валяется где-то под диваном, куда укатилось. Дым не приносит облегчения. Вообще уже ничто не принесёт, наверное. Антон тушит почти половину сигареты о кирпичную стену дома, уже покрытую многолетним слоем пепла, и поворачивается, чтобы взяться за ручку подъездной двери. — Молодой человек? Сердце пропускает удар. Знакомая шапка, которую зацепил краем взгляда, поднимает внутри горячую волну эмоций. Антон оборачивается почти молниеносно, от резкого жеста и так и не прошедшей слабости кружится голова, и перед глазами всё плывёт. И пока он не может разглядеть что-то кроме бесконечных разноцветных пятен, его хватают за руку, и он в ответ послушно сжимает пальцы на чужой куртке. Это почти молитва. Вряд ли хоть раз кто-нибудь верил в своего бога так, как Антон сейчас верит в свои полупризрачные ощущения. — Всё в порядке? «А что может быть не в порядке?» «Не знаю. Я же не умею мысли читать.» «Мы столько лет знакомы, мог бы уже и научиться.» Ещё минус удар. И вместо волны — только гулкая холодная пустота. Потому что лицо перед его глазами оказывается совсем не тем, которое Антон больше всего на свете хотел бы сейчас тут увидеть. Этого стоило ожидать, но осознание отчего-то ощущается более отчаянным, чем могло быть. — Вам чего? — переспрашивает он, едва разлепляя губы, у совершенно незнакомого мужчины, всё ещё держа его за куртку. У незнакомого и ни капли не похожего на… — Вы здесь живёте? А то мне к маме надо, я с вами зайду. Подъездная дверь щёлкает как спущенный курок. Поднимаясь в квартиру, Антон отчего-то никак не может согреться.

*** Арсений

Утро началось бы позже, если бы не очередной сон. В этот раз он более приятный, но всё равно, открывая глаза, Арсений ощущает на лице влагу. Сны не выключить, и особенно издевательски сейчас выглядит давняя способность видеть во сне максимально цветные и реалистичные картинки. Вплоть до мелочей, невольно заученных как таблица умножения. «Господин актёр, вас уже заждались, вообще-то. Ты идешь?» «Репетирую. Чтобы всё было идеально.» Каждый жест знаком до боли, так хорошо, что спутать не вышло бы ни с кем в мире. «Чего ты там репетируешь, придурок?» «Как буду заставлять тебя краснеть и смущаться на сцене. У меня неплохо получается, не находишь?» В каком-то смысле даже хорошо, что тур закончился. Про будущие концерты и вообще планы на дальнейшую работу никто из них ни слова не сказал. А надо бы, пусть ещё и слишком рано для таких обсуждений. Впрочем, Арс и сам понимает, что это просто повод: говорить или беспокоиться о чем-то, намеренно избегая самой главной проблемы в надежде, что она рано или поздно решится сама. Или хотя бы — что о ней никто не узнает. Обычно у него это прокатывало. Сейчас выходит только выползти из комнаты. И кое-как дойти до кухни — под выразительным Серёжиным взглядом, и кто бы мог подумать, что он так рано просыпается? А значит, шансы скрыть паршивое во всех смыслах состояние — ноль целых хрен десятых. Мало того, что вчерашние посиделки на сквозняке не прошли даром и в горле как кошки царапают, так ещё и сушняк. И голова раскалывается. И руки дрожат, даже не из-за кашля, а просто, так что из кувшина фильтра вода наливается куда угодно кроме стакана. Укоризненный взгляд Арсений буквально чувствует спиной — никакая это не метафора, на самом деле лопатки сводит. — Ложись обратно, — коротко говорят сзади. Этого следовало ожидать. — Я тебе кофе сделаю. И терафлю разведу. — Лучше рассол. Или сразу яд, — не удержавшись, язвит Арс. Понятно же, что и почти пустую бутылку с подоконника забрал Матвиеныч, и балкон закрыл тоже он. И потому сделать вид, что ничего вчера не было, равно как и избежать то ли заботы, то ли контроля не выйдет — они же все наверняка думают, что Арс головой тронулся после этой аварии. И будто он бог знает что может теперь вытворить. Это, конечно, в хорошем смысле правда, да вот только сейчас она совсем не актуальна, и толку следить за ним не больше, чем за воробьём в кормушке… Горло болит. И руки дрожат так, что даже ощущать их неприятно. Вроде бы взрослые люди должны уметь решать свои проблемы чем-то кроме алкоголя; но эту проблему не решить больше никак, и от этого бесконечно паршиво. — Сахар не забудь, — коротко бросает он Серёже, не обращая внимание на ответную гримасу. Блин, ещё и нос заложило. Бинго. В комнату друг входит без стука минут через двадцать. Этого времени Арсу почти хватает, чтобы перейти в более-менее твёрдое агрегатное состояние и перевести выражение лица в стандартную категорию «покерфейс». — Ты как? — Прекрасно. Ещё вопросы будут? У меня горло болит, говорить больно. Маска — как защита. Не от мира даже, скорее, от самого себя. Даже если она метафорически перекрывает доступ к кислороду, и ты задыхаешься, не в силах от неё избавиться. — Арс, мы сколько лет знакомы? — вкрадчиво начинает Серёжа. — Не отвечай, я сам уже считать заебался. Так что если ты думаешь… Две чашки, но никакого выбора. Друг ультимативно держит чашку с кофе подальше, протягивая вторую. Ну и что это за издевательства над старым человеком… — Мешок с выебонами принёс? Убери. И без тебя тошно. — Хрен тебе. Дослушаешь, потом что угодно. Чашка слишком тонкая для кипятка, поэтому держать её почти больно — нагревшийся фарфор обжигает пальцы. Но лучше уж сосредоточиться на боли, чем на очередных нотациях. Сколько можно. — Да пошёл ты. Серёжу очень легко вывести из себя. Настолько, что даже этой фразы хватит, чтобы он взорвался. Но это не попытка поссориться — ни за что на свете не хотел бы поссориться ни с ним, ни с остальными парнями, ни с Оксаной. Просто, может быть… Может быть, так никто больше не умрёт из-за него. — Будь добр, заткнись и пей. Почему-то он слушается. Глотает, обжигая нёбо, кисловатую жёлтую водичку, и по телу вниз, к желудку, прокатывается горячая волна. Надо закончить на этом. Остановиться и заткнуться, чтобы не усугублять положение, и без того шаткое. Но намного быстрее и проще дойти до конца, а потом, когда-нибудь, когда будут силы, всё исправить. — Доволен, мамочка? Выдержке Серёжи можно только позавидовать. Он молча ставит чашку на пол, разворачивается и выходит из комнаты, шарахнув дверью так, что она трещит. Никакого уважения к чужому имуществу.

***

Он честно допивает терафлю перед тем, как приняться за кофе. Вот только лекарства к этому моменту нужны уже другие — потому что Арс, почти не задумываясь, берёт телефон, заходит в первый диалог со значком онлайна и… Твою же мать, как ты можешь быть в сети? Думать — это не совсем то действие, на которое Арс сейчас способен. Потому что первое, что он делает, нельзя назвать логичным поступком. «Доброе утро», кнопка «отправить», бешено колотящееся сердце и, где-то в глубине души, странное торжество: я знал! Это не могло так закончиться, это дурацкий розыгрыш, я знал, что с ним всё в порядке, я… Телефон звонит. Это не номер Антона, но цифры Арсу тоже давно знакомы. Трубку брать не хочется. — Слушаю? — Привет. Извини… Это я заходила. Хотела удалить аккаунт, но не смогла. Ирина. Почему она вообще позвонила? Могла бы и просто написать. Не то чтобы Арс на дух её не переносит, но она одна из тех, кто считает его убийцей. Пусть даже прямо об этом и не говорит. По крайней мере, ему. — Я понял. Спасибо. — Я больше не буду заходить, честное слово. Прости, тебе наверняка неприятно. — Как хочешь. Я пойду, ладно? Она что-то ещё говорит, но вызов уже сброшен. И значок онлайна тоже пропал. Не то чтобы он что-то менял, конечно. Теперь диалог отмотан чуть назад — чтобы пропустить цифры этой долбаной даты и последнее сообщение. Но от этого только хуже. Потому что вместо цифр экран демонстрирует фотографию. Дурацкое полусмазанное селфи из полутёмного помещения. Последняя фотка с ним, считай. А то кроме этого есть только запись с видеорегистратора. Надо было согласиться на всё. На любое предложение Антона, от переезда в не самый любимый город до буквально чего угодно, что пришло бы ему в голову. Или сразу сказать «нет», забить на метку, на собственные чувства. Показать ему, как много он значил. Раньше надо было. Арс набирает в диалог короткое «я тебя люблю» и долго держит палец над кнопкой отправки.