Этим утром

И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе, даже если уснули в разных местах.

Мы идём ставить кофе под Элвиса Пресли. Кофе сбежал под Propellerheads, ах!

Моё сердце остановилось, Моё сердце замерло.

Валику без Димы не спится. Кровать слишком большая и холодная, солнце блеклое и слишком сильно светит в глаза, подушка слишком мягкая. Даже встает он бессильно, лишь потому что лежать в одиночестве становится просто невозможно. Будь его парень тут, Гашпаров валялся бы в одеялах еще минут сорок. Обнимал бы, целовал белобрысую макушку, шептал нежности на ухо. Тот бы смеялся хрипло со сна, смешно морщился от поцелуев и цеплялся пальцами за чужие плечи. От одной фантазии об этом сердце приятно греет. Тепло по всему телу разливается, даже холодный пол его босым ногам теперь не страшен. Дима находится на кухне. В большой на пару размеров футболке и шортах он стоит у плиты, мешая что-то лопаткой. Бедрами задорно виляет, притопывает в только ему известный ритм. Его танцы в тишине выглядят странно, даже смешно, но Калигари от них только умиляется. Знает, Дубин не может заниматься чем-то без музыки. А еще очень заботится о своем парне и боится нарушить его сон, поэтому всегда в наушниках. Ступает Валик бесшумно, зевая на ходу. Дима его не замечает совсем. Продолжает так же танцевать, шепча слова песни одними губами и переворачивая яйца на сковородке. Лишь тогда, когда сильные руки обхватывают поперек талии, чуть ли на месте подпрыгивает. Кажется, злополучная лопатка сейчас выпадет у него из рук. Дима поворачивает голову, чтобы Валику в глаза заглянуть. Тот улыбается бесстыдно, как будто маленького ребенка тискает. – Не пугай меня так. Брови у младшего к переносице сдвигаются, почти в обиде. Смотрит он со всей серьезностью. Только держать эту ледяную маску долго не получается. Тает она лишь от тихого «прости» и поцелуя в макушку. Сменяется румянцем на щеках и приподнятыми уголками губ. Дима тянется к парню губами, смотрит с непониманием, когда от него отстраняются. – Я еще зубы не чистил, – объясняет Калигари с мягкой улыбкой. – И что? Увернуться не получается от слова со всем. Дубин идет напролом, целует куда попадется. В колющую щетиной щеку, по линии челюсти, в уголок губ. Лишь бы до родных губ дорваться. Большие ладони лежат у него на животе, прижимают максимально близко. Хотя ближе, чем они сейчас, уже некуда. – Не отвлекайся, омлет же спалишь. Парня как током прошибает. Он резко поворачивается к плите, в панике помешивая блюдо и убавляя газ. Одно радует, получить от Валика поцелуй, пускай только в нос и украдкой, он успел.

И, может быть, ты не стала звездой в Голливуде, не выходишь на подиум в нижнем белье.

У тебя не берут автографы люди, И поёшь ты чуть тише, чем Монсеррат Кабалье.

Ну так и я, слава Богу, ни Рики, ни Мартин. Не выдвигался на Оскар, французам не забивал.

Моим именем не назван город на карте, но задёрнуты шторы и разложен диван.

Готовят они уже вдвоем. По крайней мере, так говорит Гашпаров, хотя сам лишь виснет на своем парне на манер кота, сонно сопя. Только Дима этого сопения не слышит. Заткнул уши наушниками и покачивается под неспешный ритм очередной песни. В его тихом бурчании слышатся строчки любимых групп. Это даже пением назвать сложно, звучит слишком уж тихо и зажато, но все равно заслушиваться хочется. Слиться с ним в этой песне и чувствовать одну на двоих легкость внутри. – Выключи наушники, я тоже хочу послушать. Валик просит тихо. Почти шепчет это Диме в затылок, до мурашек опаляя горячим дыханием. И как такому отказать? Стоит Дубину на секунду отвернуться к телефону, и приятная тягучая мелодия заполоняет комнату. Кружит, проникает в самое сердце, заставляет забыться и отдаться ритму. Не зря Димина любимая. Он рассказывал о ней, когда на самом первом свидании они сидели в «Райдо». Смотрел с таким детским трепетом, когда Калигари согласился ее послушать. А сейчас они поют ее вместе. Дима все так же тихо, но с каждой строчкой раскрепощается все больше, будто оживает. Голос его громче, ноты ярче, сам он веселее. Все больше отдается музыке, забывает в ней даже о былой стеснительности. Головой машет, плечами из стороны в сторону двигает. Пританцовывает. Валик пальцами в ритм щелкает, ему подпевает. Хрипло и путая слова, зато от самого сердца. Когда прижимаешь к этому самому сердцу своего любимого человека и ловишь на себе восхищённый взгляд, иначе и получиться не может. – Ты очень красиво поешь, – Дима говорит это затаив дыхание. Даже сердце его быстрее биться стало. – Ты тоже. Тебе ведь говорили, что у тебя чудесный голос? – Мне? Шутишь? – парень усмехается, но есть в его смехе доля горечи. – Я же петь не умею. – Но поёшь-то красиво. Валик говорит это как самую очевидную вещь в мире и улыбается чуть шире, видя, как Димины щеки краснеют. Сколько бы это белокурое чудо не стеснялось, он никогда не перестанет говорить ему все это. Восхищаться им в том, в чем никто до этого не восхищался, хвалить за мелочи, без повода напоминать что любит и дорожит. Дима вновь льнет к чужой груди, резкий приступ нежности застаёт врасплох. Валик только рад его к себе прижать. Нежность так и щекочет ребра. За шею Гашпарова хватаются как за спасательный круг, всем телом стараются приблизиться, так, чтоб и зазора не осталось. От этого тепло внутри до жара раскаляется. Музыка теперь лишь сменяющийся сам собой фон, все внимание друг на друге. Дима пятится назад, целуя Валика впервые за сегодня в губы. Да с таким чувством и рвением, что оба мычат глухо от наслаждения. Жесткий край стола в поясницу впивается, но никого из них это ничуть не волнует. Внизу живота приятно жжет и все в узел завязывается. Все тело словно ватное, разнеженное и чувствительное. Что же творится с ним, раз от таких простых ласк настолько хорошо. Гашпаров отрывается от чужих губ медленно, совсем нехотя. Парень хмурится, оглядывается через плечо на маленький синий огонек комфорки. В нос ударяет резкий запах гари. Приходится оторваться друг от друга окончательно и, вздыхая устало, пойти спасать ситуацию. Дима стоит, все ещё оперившись руками о столешницу и смотря вперёд круглыми глазами, пока Валик выключает злосчастную плиту. – Омлет мы всё-таки спалили. Калигари морщит нос, тыкая в почерневшее от гари блюдо вилкой. Лёгкая усмешка срывается с губ, и Дима подхватывает ее сразу же. В голове вся комичность ситуации складывается как мозаика. Настолько увлеклись друг другом, что про завтрак на плите забыли. Даже шипение масла не услышали и запах еды не почувствовали. Парни смеются от этого звонко. Получилось глупо до безобразия. Но жалеют ли они о чем-то? Нисколько. Ни одно сгоревшее яйцо не испортит утро, полное любимых песен, поцелуев и нежности в каждом касании.