Ничего отвратительного

Рыжие, словно пламя, первые лучи солнца проникли в окно, огненными полосами расчертили потолок и стену, озарили сбитые простыни. И плавно, нежно опустились на длинную и жилистую спину Леви, бледнеющую в рассветном сиянии. Эрвин лежал неподвижно и, чуть дыша, следил, как светло-розовая полоса сползает по острой, изящной лопатке к изогнутому ряду позвонков. Как стекает утреннее пламя по сухим, крепко переплетённым мышцам, в дневное время тугим, как стальные тросы УПМ, а сейчас так доверчиво расслабленным. Как поблёскивает в свете раннего солнца упругая шелковистая кожа, кажущаяся отлитой из фарфора, гладкой и неимоверно хрупкой. До подъёма оставалось ещё около получаса — прекрасное время, чтобы безнаказанно понежиться в постели, рассматривая лежащее рядом сокровище. Взгляд Эрвина мягко, неторопливо скользил по угольно-чёрным, длинным и растрёпанным волосам на темени, и колким, коротко выбритым — на затылке, по крепкой крутой шее и точёной ложбинке под холкой, к которой так и хотелось припасть губами. А после пройтись мягкими, неспешными поцелуями ниже, касаясь остистых отростков позвоночника, выступающих, подобно жемчужному ожерелью. Спуститься к тонкой талии, узким бёдрам, бережно коснуться нежных и чувствительных ямочек на пояснице. И потом… Эрвин тихо сглотнул, опуская взгляд на крепкие, подтянутые ягодицы, едва выглядывающие из-под сползшего покрывала. Маленькие, тугие и невыразимо соблазнительные.  — Долго пялиться будешь? — хрипло спросил Леви. Эрвин поперхнулся и уставился на его затылок.  — Я думал, ты спишь, — пытаясь звучать непринуждённо, сказал он. — И… с чего ты взял, что я уже проснулся? Леви фыркнул и повёл покатым плечом, перекатив жёсткие, тренированные мышцы.  — Когда ты дрыхнешь, Эрвин, — сказал он наставническим тоном, словно объяснял что-то очевидное неразумному ребёнку, сделал выразительную паузу. — Когда ты дрыхнешь, ты дышишь ровнее. Эрвин почувствовал себя застуканным за чем-то неприличным, но лишь на мгновение — ведь, по правде говоря, едва ли можно счесть неприличным лицезрение спины человека, с которым вы уже несколько лет вдыхаете общие стоны, с которым вы проросли друг в друга корнями, переплелись ветвями, словно два дерева. Человека, которого воспринимаешь, как продолжение самого себя, словно вы давно уже стали единым организмом. Эрвин знал каждую мышцу на этой крепкой, бледной спине, каждую мелкую тёмную родинку. Знал каждый из вереницы тусклых, бескровных шрамов. Приметный рубец на пояснице — с сорок третьей экспедиции. Леви тогда едва увернулся от девианта, грохнулся с дерева и напоролся на сук, чудом не переломав рёбра. Тонкий шрам крест-накрест на левой лопатке — совсем дурацкий, с тренировки. Леви в который раз поцапался с Майком, они решили устроить спарринг, и дрались до тех пор, пока Эрвин не прибежал и не разнял их, рявкнув веское командорское «отставить!» У Леви тогда вся спина была в кровище, но он довольно скалил зубы. Майку пришлось куда хуже — он был покрыт тонкими порезами, словно в бою Леви играл с ним, танцуя вокруг и едва касаясь клинком. А еще у Захариуса было сломано запястье — но это уж сам виноват — бросился на Леви, а тот ловко увернулся, и Майк врезался кулаком в стену. А рваный и грубый шрам, пересекающий надплечье, Леви получил ещё до вступления в Разведотряд, где-то в прошлой жизни, и отчего-то предпочитал о нём не рассказывать. Эрвин не настаивал, уважая чужое личное пространство. В конце концов, каждый имел право на собственные тайны. Маленькая, ладная фигурка капитана, ещё мгновение назад похожая на мраморную статую в своей неподвижности, снова шелохнулась.  — Чего молчишь? — поинтересовался Леви, перекатившись на спину и повернув голову к Эрвину. Вороные пряди разметались по жёсткой подушке, во взгляде окаймлённых тенями глаз плескалась нескрываемая заинтересованность.  — Залюбовался, — приподнявшись на локте и опершись о подушку, честно ответил Эрвин. Леви самодовольно хмыкнул — привык. Когда их отношения только начинались, этому маленькому, сухощавому человечку сложно было принять тот факт, что кто-то может считать его тело прекрасным. Он не верил, считал слова Эрвина циничной издёвкой, грубил, огрызался, обижался и уходил. Было крайне сложно донести до него, что красота оценивается не по росту, не по мужественному подбородку и полуметровому размаху плеч, не по коже, легко поддающейся загару, и не по мягкости волос. В Подземном городе Леви привык, что первым в любой схватке его делала сила. И не задумывался о своей внешности, следя лишь за чистотой и опрятностью тела, волос и одежды. На вид он всегда полагал себя лишь субтильным и плюгавым замухрышкой — Леви с этим легко свыкся; внешность не важна, когда пытаешься просто выжить. Более того — ни рост, ни непроспатая рожа не имеют значения, когда ты сильнее всех прочих, и каждый вокруг это признаёт. «Не урод — и ладно» — оценивал он себя по сравнению с окружающими. Но поднявшись на поверхность, присягнув Эрвину — Леви узнал неожиданно, что его могут считать привлекательным. Смотрел на Смита, как на круглого идиота, когда тот впервые сказал, что он красив — такой тонкий, изящный, взмокший после вечерней тренировки, с гуляющим в тёмных волосах ветром, с горящими искрами в глазах. Не поверил, только цыкнул и оскорбился, словно услышал что-то обидное. Во второй раз Эрвин восхитился им вслух на парапете крыши, где они встретились нежданно, оба выйдя посмотреть на звёзды. Профиль бледного лица, очерченный сиянием луны, и мягкое, мечтательное выражение в обращённом к небесам взгляде повергли Эрвина в трепет, словно пред ним раскрылась прекраснейшая из картин и ожила, выплёскивая из вспыхнувших красок в ночь неземное очарование. Но когда он попытался облачить своё восхищение в слова, Леви едва не сбросил его с крыши крепким пинком.  — Это ты красивый, — зло шипел он. — А меня вдвое сложить — и можно в седельную сумку упрятать! Так повторялось раз за разом, пока Эрвин однажды не назвал его красивым, уже придавив собой к постели и удерживая руками оба тонких запястья. Леви — раскрасневшийся, встрёпанный, с припухшими закусанными губами и поплывшим взором — взаправду был чудо как хорош. Но сразу вскинулся, зарычал, заколотил пятками по пояснице, требуя отпустить. Эрвин не послушался, склонился, прислоняясь лбом к пылающему взопревшему лбу, и продолжал выдыхать, как Леви красив — красив каждой своей частицей, каждым дюймом гладкой кожи, каждым движением, каждым взглядом. И Леви в конце концов сдался, уступил, прекратил вырываться, притянул Эрвина ближе, надавив на крестец, и прильнул к нему тесно-тесно, ловя губами протяжные стоны. С тех пор он больше внимания уделял своей внешности, чаще смотрелся в зеркало, даже крутился перед ним порой, то рассматривая мешки под глазами, то задирая рубашку и изучая сухие и упругие мышцы собственного пресса, будто впервые их видел. Приняв то, что его считают привлекательным, заметив, наконец, с каким лицом Эрвин на него заглядывается, Леви начал бессовестно использовать свою внешность для манипуляций. Движения его тонких рук и гибкого корпуса стали ещё изящнее и элегантнее — даже когда он просто приходил прибраться в кабинете Смита. Просчитанная грация сквозила в каждом движении, даже когда Леви разливал чай по чашкам в полуночной тишине, озарённый неровным светом масляной лампы. И один лишь взгляд его, оживающий наедине, был столь пленителен, что Эрвину казалось — он утонет в этих томных глазах, для всех других — бесстрастных и равнодушных, для него — горящих, лукавых, насмешливых и таких трогательно-доверчивых. Сейчас лежащий перед ним Леви смотрел благодушно, нагло, хоть и польщённо. Довольно облизнул пересохшие со сна губы.  — Ну любуйся, — дозволил он и длинно, пластично потянулся всем корпусом, чуть слышно хрустнув позвонками. — А то сожрут тебя на следующей экспедиции, и некому будет любоваться.  — Не сожрут, — Эрвин осторожно прикоснулся костяшкой пальца к бледной коже, повёл фалангой по жесткой грудине, и Леви тут же плавно подался навстречу, словно цветок, тянущийся к солнцу. — Ты ведь будешь поблизости. Ты не позволишь меня сожрать.  — А вдруг я отвернусь? — поддразнил Леви. — В туалет отойду. Вернусь — а от тебя уже одна нога осталась.  — Это будет проблемой? — Эрвин не смог удержаться от язвительности.  — Нисколько, — невозмутимо ответил Леви. — Буду вот так же, как сейчас, лежать по утрам в одной койке с твоей отожранной конечностью. Обнимать твою мускулистую ляжку и целовать волосатую коленку, пока всё это добро не сгниёт.  — Отвратительно, — произнёс Эрвин с тихим смешком.  — Нет в твоём теле ничего отвратительного, — внезапно посерьёзнев, возразил Леви, и ухватил его запястье. — Только в башке, Эрвин. Иногда у тебя там такая гадость творится, что охота её об стенку расколоть.  — Вот как? Расколоть об стенку? — Эрвин нахмурился, почувствовав, как тонкие пальцы сильнее передавили его руку. — И что же я сделал настолько мерзкого?  — Твои самоистязания, — холодно пояснил Леви. Игривая улыбка бесследно исчезла с тонких губ, глаза глядели мрачно и ожесточённо. — После каждой чёртовой вылазки, Эрвин. Когда мы везём домой телегу с трупами, а главный труп едет впереди колонны. Когда этот труп сидит целую ночь и своими же пальцами давит свой мозг, словно ягоды. Когда мне приходится из кожи лезть, чтобы тебя отвлечь! Я всегда следую за тобой, Эрвин. Но это твоё «я виноват в их смертях» и «мои руки по локоть в крови» уже в печёнках сидит! У нас у всех тут руки в крови. Мы все тут во всём виноваты. Ты не посылаешь солдат умирать — ты веришь, что они справятся и выживут; это они совершают ошибки, а не ты. Плевать, кем тебя считают другие. Важнее то, кем ты сам себя считаешь. А ты поддаешься чужим словам. Веришь им. Признаешь себя демоном… И… тьфу. Ладно. Чего я тебе говорю, ты же всё равно слушаешь мимо. Каждый раз. Выпустив запястье Эрвина, он опустил руку на впалую грудь и уставился в тёмный потолок. Эрвин, опираясь о подушку, приподнялся и склонился над ним, смотря прямо в глаза.  — Прости, — негромко попросил он. — За то, какой я есть. Леви глядел на него долго, безмолвно. Неподвижный, застывший — он даже не мигал, лишь слабо вздымалась грудь от неглубоких вдохов, и плескалось на глубине зрачков тихое, плохо скрываемое отчаяние вперемешку с болью. Наконец, он поднял руку, грубо обхватил шею Эрвина, с силой потянул на себя, вынуждая склониться ниже. Эрвин подчинился, чувствуя, как щемит в сердце от этого тоскливого, обречённого взгляда напротив.  — Мне другого и не надо, — прошептал Леви ему в скулу, кратко коснувшись сухими губами. И в голосе его звучала мучительная безнадёжность.