Под знаком Скорпиона

Мордред рождается с пуповиной, обвитой вокруг шеи, багровый от удушья, и повитухи объявляют его мертвым. Моргана требует, чтобы ребенка дали ей на руки, и приказывает всем убраться. Роды продолжались больше суток и вычерпали все ее силы. Она выскребает крохи с самого донца и ворожит на собственной родильной крови, готовая умереть, чтобы он выжил. Первый крик Мордреда звучит с яростью загнанного в ловушку зверя. Целый год ей приходиться колдовать каждый день, и теперь она носит «вуаль», не снимая, скрывая морщины, пряча седые волосы. Она научилась красть красоту, не забирая жизней, иначе в ее владеньях не осталось бы ни одной юной девы. Теперь окрестности замка заполняют одни уродки. Неприятно для глаз, но у нее хватает других проблем. Мордред страдает кишечными коликами, не может удержать грудного молока, покрывается красными пятнами, кашляет, задыхается от мокроты и рвоты, горит в лихорадке и плачет, плачет, плачет, его крики затопляют покои Тинтагеля и заглушают грохот волн за окном… Мордред — это море, на котором никогда не смолкает шторм. Через год все его болезни проходят, но она понимает, что сына исцелило не ее усталое колдовство. Мордред решал, жить ли ему на свете, и колебался в первый и в последний раз. После этого крики стихают. Он существует так беззвучно, словно уже умер: ни хныканья, ни нытья, ни счастливого лепета. Няньки, переворачивая его в свивальниках, и кормилицы, дающие грудь, тайком крестятся и отворачивают в сторону взгляды. Мордреду два года, он бел как снег и черен, как злоба. Существо, нарисованное углем на чистом листе, с двумя лезвиями вместо глаз. Даже самая глупая придворная курица не проквохчет: «Ах, какой ангелок». Все же из-за своей меркнущей красоты Моргана иногда завидует сыну. Но да что красота! Было бы неплохо хотя бы не ощущать себя больной и разбитой. Мир пропах травами, которые она использует для целебных эликсиров, чтобы поддерживать свои силы. Две капли того, шесть капель другого… И так целыми днями. Это утомительно, скучно, лишает магию прелести. Она начинает понимать Мерлина с его раздражительностью, вечными жалобами и средствами для расслабления. Тело — это якорь, магия надоела, жизнь — дерьмо. Какое чудо природы человек. Мордреду четыре года, он носится по скользким ступеням лестницы, вырубленной в скале, падает и ломает ногу. Моргана залечивает его кость ценой нескольких лет своей жизни и просит его быть осторожнее. — Хорошо! — бросает он через плечо и вылетает из горницы, чтобы продолжить бег. Его язык не осваивает слова благодарности. Быть может, ему действительно не за что благодарить свою мать. Мордреду пять лет, и они стоят на парапете у моря, бросая камешки вниз. Он спрашивает: — Ты можешь сделать так, чтобы камни висели в воздухе? — Да, — кивает она. — Сила магии велика, она способна преодолеть даже притяжение земли, именуемое силой гравитации. Запомни это слово. — Гра-ви-та-ци-я, — старательно повторяет он. — Гравитация, притяжение земли. Запомнил! — Умница, — хвалит Моргана. Мордред улыбается с недетской, придворной льстивостью: — Если я умница, матушка, соверши для меня волшебство. — Волшебство отнимает у меня силы, и я начинаю болеть. — Ну матушка, — он дергает ее за юбку. — Я хочу посмотреть. Мне интересно. Улыбка подмерзает на лице Морганы. — Я же сказала: волшебство заставляет меня болеть. Неужели тебе не жаль свою маму? — Совсем небольшое чудо! Ты не хочешь порадовать собственного сына? — Я совершила для тебя достаточно чудес. — Ничего не помню, — огрызается он. — Зато я помню, — отрезает Моргана. — И довольно об этом. С досадой она швыряет камень вниз, он громко плюхается в воду. Вот вам и семейное времяпровождение, о пользе которого так много говорят психологи. Будут говорить… Покраснев от гнева, Мордред терзает свою губу. Сжимает кулачки. Уставившись на мыски сапог, набирается воздуха в легкие. Сейчас закричит, заплачет, заливаясь слезами бессильной ярости, устроит глупый детский припадок. Ничего, ему полезно будет узнать, что не все на свете подчиняется его прихотям. Мордред медленно поднимает взгляд. Ни следа слез. — Если ты этого не сделаешь, я сломаю себе другую ногу, — говорит он. — Тебе придется меня лечить, и это отнимет у тебя гораздо больше сил. — Выбирай, — прибавляет он. Оторопевшая Моргана приоткрывает рот. Сглатывает. — Но тогда тебе самому будет больно. — Она пытается урезонить его как мать. — Ты и на это пойдешь? Он пожимает плечами, его вызов дерзче, чем море, а равнодушие древнее, чем небо. — Почему нет? Камни парят в воздухе, холодный ветер смеется меж скал. Мордреду шесть лет, и Моргана застает его в саду с ножом, которым он ковыряется во внутренностях птички с бирюзовым оперением и изящным синим клювом. Рыжая грудка распотрошена и выдает все свои секреты, большие и малые. — Я пытаюсь разобраться, как устроены ее внутренности, — объясняет он. — Как иначе понять, где в ее теле живет то, что позволяет птицам летать? Он уверяет, что нашел ее в саду со сломанной шеей, уже мертвой, и это может быть правдой, а может и не быть. Мордреду семь лет, и его начинают учить воинскому искусству. Он держится в седле, словно в нем родился. Каждый раз он попадает в цель из лука и арбалета, ловко управляется с мечом, копьем и секирой. Любое оружие подвластно ему. Тренирующие его рыцари не устают расточать мальчику похвалы. — Госпожа, ваш сын станет великим воином! А слышали бы вы, как умно он рассуждает о стратегии! Разглядывая план крепости, он способен сразу понять, где следует установить палисады, какие участки стен наиболее уязвимы и нуждаются в дополнительной защите у подножий. Он может даже прикинуть в уме, какое количество металлических «ежей» потребуется для этих, еще не существующих рвов. Его учителя исполнены восторга, но Моргана испытывает сомнение. За ужином она спрашивает: — Тебя увлекает постижение воинского мастерства? Мордред скучливо улыбается, отправляя в рот кусок мяса ленивым жестом. — Довольно занятная игра. Мордреду десять лет, и он должен стать оруженосцем взрослого рыцаря для продолжения обучения, но отказывается кому-либо служить. Вместо этого он требует нанять ему учителей музыки и вскоре овладевает лютней, флейтой и арфой так же блестяще, как подчинил себе меч, копье и секиру. Однажды Моргана слышит музыку, звучащую так, словно теплые воды гладят дремлющий берег в том мире, из которого навсегда ушла смерть. Она делает себя невидимой и проникает в зал, где ее сын переборами пальцев раскрывает душу инструмента. Она застывает в текучем серебре мелодии и впервые видит у Мордреда глаза Артура. Через полгода ему надоедает музыка, и он забрасывает занятия, раздробив напоследок все инструменты секирой. — Я не стал их разбирать. — Он азартно расшвыривает ногой обломки. — Изучать тут нечего, музыка не живет внутри деревянных тел. Мордреду одиннадцать, и единое королевство Артура разваливается на мертвые разоренные земли. Над страной стынет серый туман. Корнуолл — последнее место в Британии, где появляется солнце. Оно выкатывается на небосклон неохотно, висит низко и греет слабо. Но это лучшее, что может сделать Моргана. Спасаясь от голода, эпидемий старых и новых болезней, от холодов и серого душка мертвечины, кажется, пропитавшего все земли до самого неба, люди стекаются во владения великой волшебницы, умоляя принять их под ее покровительство. — Скоро нам придется гнать прочь всю эту немытую чернь, — заявляет Мордред, катая по столу спелую виноградину. — Корнуолл не может вместить всех, кто сбегает от Артура. — Кстати, — прибавляет он с академическим интересом. — Мать, ты можешь объяснить, почему это происходит с Британией? Почему гибнут земли? — Потому что король и земля едины. А отец твой несчастен и тяжко болен. — Хм. — Мордред с задумчивым видом раскусывает ягоду. — А он скоро умрет, да? И с ним все королевство? Значит, единство короля и земли — больше, чем простая аллегория? — Это один из древнейших законов старого мира, который все еще имеет силу. «В каждом начале живет волшебство». Запомни.  — Мать, ты не заметила? — ухмыляется Мордред. — Волшебство умирает. Он разглядывает ее с жестоким интересом. Моргана молчит. Он сникает, азарт гаснет в глазах. Вдруг Мордред вздыхает: — Что ж, поглядим, как пойдет дело дальше. Это должно быть увлекательно — следить за процессом распада. В одиннадцатилетнем ребенке есть что-то от рассудительного старика, для которого все лучшее давно кончилось. Мордреду двенадцать, и он расчленяет в подвале трупы. Он говорит: это нужно, чтобы лучше узнать устройство человеческого тела. Он говорит: кто-то должен наконец выяснить, где в людях селится смерть. — Они попали ко мне уже покойниками, — говорит он, и это может быть правдой, а может и не быть. Он ухитряется соорудить укоризненное выражение лица. — Вместо оскорбительных обвинений, мать, лучше помоги мне и наколдуй лед, чтобы трупы хорошо сохранялись. А еще сделай так, чтобы слуги не болтали о моих занятиях. Наложи на них какое-нибудь заклятие немоты, чтобы языки отрезать не пришлось. Она хмыкает саркастически: — И чем это тебя смущает, сынок? Отрезание языков? — Грязи будет много, — он морщится. — Но делать-то что-то надо. Не хочу, чтобы попы обвинили меня в чернокнижии, некромантии или еще каком-то абсурде. Анатомия увлекает его дольше обычного, и он почти на год переселяется в подземелье. Мордреду тринадцать, и в промозглый дождливый день, зябко ежась под шерстяным плащом, он жалуется, что климат портится даже во владениях Морганы, температура снижается с каждым днем, и такими темпами Британия скоро превратится в территорию вечной мерзлоты. Моргана не учила его этим словам и не объясняла их значения. Он знает их сам, он родился со знанием устройства мира и вращающихся в нем шестеренок. Он — больше, чем гений, он — больше, чем она, но еще не пришло время задаться вопросом: что же я натворила? Мордреду четырнадцать, и он смертельно скучает. Всплески энергии сменяются долгой апатией. В иные дни он оседлывает коня и едет на охоту с толпой сопровождающих его рыцарей и придворных, стараясь собрать вокруг себя как можно больше людей. Иногда он просить Моргану устроить бал, поэтический турнир или ярмарку с выступлениями лицедеев и скоморохов. А в другие дни он бродит в одиночестве по закоулкам замка и садовым тропинкам, отказываясь от еды, и спит лишь тогда, когда она подливает ему сонного зелья в напиток. Одно время его занимала любовь. Какие-то служанки, какие-то придворные дамы, какие-то шлюхи и мальчишки-пажи прокрадывались в его комнаты и уходили по утрам, стыдливо пряча глаза. — Серия нелепых телодвижений и краткое животное удовольствие, — выносит Мордред вердикт. — Право, куртуазная любовь, которую придумали в Камелоте, и то имеет больше смысла. Мой идиот-отец ухитрился изобрести что-то, имеющее смысл, а я даже не могу этим воспользоваться! Несмотря на его цинизм, Моргана видит, что он действительно расстроен. — О, если бы я только был способен влюбиться! — восклицает он со слезами на глазах. — Что же со мною не так, мама? Какой-то дефект души… Моргана садится рядом с ним, обнимает его за плечи и гладит по волосам. — Это еще может произойти, — говорит она, но Мордред, конечно же, слишком умен, чтобы ей верить. И все же, глотая слезы, он выглядит обычным мальчишкой, а не древним, измученным знанием и бесконечностью жизни полубогом, которого заперли в человеческом теле. Мордреду пятнадцать, и он бросает любое занятие, не доводя его до конца. Он успел увлечься поэзией, целительством, обучением охотничьих соколов и даже земледелием, придумав, как обогащать истощающуюся почву. Он достигает успеха во всем и ни к чему не может удержать интереса. Это злит его все сильней с каждым днем. Периоды скуки чередуются с припадками ярости. Постепенно одна злость становится его сутью. — «Смотри, как разрушается от безделья ленивое тело, как портится в болоте от бездействия вода». — Моргана с немалым трудом выстраивает по памяти длинную фразу. — «В озере», — поправляет Мордред. — Ты перепутала водоемы, мать. Это Овидий. — Верно. — Я знаю, что верно, — грубо говорит он. — У меня исключительная память. А вот тебя она начала подводить. Возраст сказывается, должно быть. Моргана склоняет голову набок и щурит глаза. — Осторожнее, сынок. Мордред вздергивает подбородок, намереваясь сказать что-то дерзкое, но под ее предупреждающим взглядом решает промолчать. — Извини, — бормочет он, сплетая и расплетая нервные пальцы. — «Память слабеет, если ее не упражняешь». — Цицерон. Видишь, у твоей старой матушки память еще неплоха. — Сейчас проверим! — Мордред воодушевляется идеей, воспламеняется он всегда легко, лишь горит недолго. — «Строгость отца — прекрасное лекарство: в нем больше сладкого, чем горького». — Если не ошибаюсь, Эпиктет. — Ты не ошибаешься. «Любви женщины следует более бояться, чем ненависти мужчины. Это яд, тем более опасный, что он приятен». — Сократ! — Моргана радуется, что побеждает в их маленькой стычке. Без предупреждения о смене настроения Мордред зло усмехается, и его неправдоподобно красивые черты сминаются в уродливую гримасу. — Жаль, бедняга отец не слыхал этой мудрости. Ты ведь опоила его каким-то любовным ядом, чтобы зачать меня. Стоило ради этого спать с собственным братом? Моргана замахивается и бьет его по лицу. Мордред хватается за горящую щеку, упирает в ее лицо горящий взгляд. Пристыженная, она хочет кинуться к нему и попросить прощения, но что-то удерживает ее на месте. Он чудовище, или это я — чудовище?.. Они стоят, глядя друг на друга, и оскорбленный блеск в глазах Мордреда тухнет, сменяясь страшной тоской. — Да, я тоже думаю, что не стоило, — тихо произносит он и уходит. Она слышит цокот копыт и свист хлыста во дворе замка. Мордред возвращается через несколько недель, и в той черноте, что просвечивает сквозь белизну его кожи, Моргана видит, что он убил человека. Дитя волшебства и греха больше не дитя. Мордред носит свою первую смерть, как корону, меч и плащ с вышитым гербом. В его манерах вместо резких порывов молодости появляется величественность. Он отдает царственные распоряжения и милостиво кивает, когда их исполняют. Его голос поднимается над толпой. Очаровывая и пугая людей, он приковывает к себе внимание. Побеждая на турнирах закаленных воинов, он вызывает всеобщее уважение. Исправляя ошибки философов и советуя поэтам лучшие рифмы, он возбуждает зависть и восхищение. Все его умения идут в ход, он щедро тратит их на людей. Люди — его новое увлечение. Ему нравится, что они его любят, пусть он сам и не способен любить их в ответ. В Тинтагель стекаются рыцари и бароны, прослышавшие о юноше дивной красоты, невероятного ума и королевской крови. Они еще не знают, чья кровь течет в его жилах, но уже готовы присягать ему на верность. Бедствия, поразившие Британию, заставляют людей искать нового лидера, который поведет их к счастью. К концу года у него появляется собственная армия из воинов, желающих провозгласить его королем. Мордреду шестнадцать, и Британия — владения Зимы. На свете нет больше чудесного меча в зачарованном камне, последние дни волшебства тают, наступила эпоха человека. — Что ты собираешься делать? — спрашивает Моргана, когда сын, облаченный в полный воинский доспех, приходит попрощаться с нею. — Предъявлю отцу ультиматум. Либо он добровольно отказывается от власти, либо я объявляю ему войну. Он выберет войну и с удовольствием умрет. «Сладка и прекрасна за родину смерть». Гораций. Как тут устоять? Он окидывает Моргану с ног до головы царапающим взглядом. — Разве это не то, чего ты всегда хотела? — Я больше не знаю, — признается она. — Я ненавидела и любила его всю свою жизнь, а сейчас я просто устала. И от ненависти, и от любви. — Ничего, корона, которую я однажды на тебя возложу, тебя утешит, милая матушка, — ухмыляется Мордред. Обещание звенит пустотой железного шлема, валяющегося рядом с убитым. — Мы воссядем с тобою рядом на троне, — продолжает он с дутым энтузиазмом, — и будем вместе править Британией. Мы поставим социальные эксперименты в масштабах целого государства. О, нам будет, чем заняться, не заскучаешь! Об Артуре же будут вспоминать лишь самое плохое: как он довел процветающую страну до ручки, какой это был жалкий рогоносец, слабак и глупец, чья жена изменила ему с лучшим другом. Мы надругаемся над его жизнью и над его смертью. Я сам напишу парочку каких-нибудь отвратительных пасквилей, у меня есть новые рифмы и новые ритмы. А самое главное — у меня масса новых идей! Я принесу столько обновления в этот мир, что небеса содрогнутся. А женюсь я, пожалуй, на королеве Гвиневре. В этом что-то есть, продолжение семейных инцестуальных традиций. От отца — к сыну. Забавно, не так ли? Он смотрит на нее, ожидая пощечины или проклятья. На его лице перекроены тени. Темнота, понимает она, это боль. Мой несчастный злой мальчик. Тебе не убежать от себя самого. Ты одержим Артуром, тебе его не хватало, мне его не хватало… А теперь ты можешь только убить его. — Да, — отвечает на ее мысли Мордред. — Слишком поздно что-либо менять. И всегда было поздно. Она целует его — в лоб и в губы, она подходит к окну и глядит ему вслед, как положено прекрасной даме из баллады, провожающей рыцаря в поход. В отличие от прекрасной дамы, Моргана не плачет. За стеной густого тумана тянется цепочка блестящей кавалькады. Мордред скачет впереди войска — юный полубог, носящий смерть, как корону, меч и плащ. На его белых знаменах вышит черный дракон. Она знает, что больше не увидит его живым и не сможет попросить прощения за то, что заставила его существовать. На омертвелую корку земли ложится снег. * «Собралось к нему множество народу, ибо среди баронов общее было мнение, что при короле Артуре нет жизни, но лишь войны и усобицы, а при сэре Мордреде — веселие и благодать. Так был ими король Артур подвергнут хуле и поруганию, а между ними были многие, кого король Артур возвысил из ничтожества и наделил землями, но ни у кого не нашлось для него доброго слова». Мордред присылает с гонцами письма, в которых сообщает, что все хорошо. Все хорошо. Веселие и благодать. Мордред — заклинание Раздора Морганы. Оно удалось ей, в конечном итоге. О, как оно ей удалось… * Иногда, думая о сыне, она навещает его покои, вслушиваясь в эхо мелодичного голоса, когда-то звучавшего в них. Дотрагивается до его вещей, читает его книги, перебирает его исписанные бумаги. У Мордреда быстрый почерк, нервозность с кончиков пальцев словно перетекала в чернила, а нажим на перо был столь силен, что оно оставляло сквозные дыры в пергаменте. На бесконечных свитках остались его размышления о природе вещей, споры с давно умершими мудрецами, неоконченные поэмы, баллады, наброски придуманных им историй, смешных и страшных. На обрывках длинного неотправленного письма — то, что он хотел сказать своему отцу. Несколько слов, сверкающих, как обвинение, на большом чистом листе, — то, что он хотел сказать ей. На обратной стороне решения математической задачи — почти неразличимые буквы единственной фразы. Он подчеркнул ее трижды. Мордред, который никогда ничего не повторял. «Самоубийство — это единственная философская проблема».