Сон разума

      На рычаге водяного насоса отпечатался след чьей-то ладони — смазанное кровавое пятно. Виктор накрыл след своей рукой, надавил на ржавый рычаг, ещё раз, и ещё, пока из крана плевками не потекла вода. В ночной тишине послышалось эхо выстрелов, но слишком далеко, чтобы переживать об этом. Сегодня Виктор не удивится, если вместо воды из крана потечёт кровь — так много её пролилось на землю.              Наполнив ведро до краёв, Виктор неспешно поднялся на холм, к дому призрения. С каждой ступенькой всё отчётливее звучали стоны раненых и умирающих. Двери приюта были открыты для всех, но этой ночью под его крышей собралось больше народу, чем он мог вместить — приходилось смотреть под ноги, чтобы не наступить на бедолаг, вповалку лежащих в коридорах. Каждого выжившего Виктор изучал взглядом, высматривая на их душах чёрные маслянистые следы — если в дом пробрался червивый, то лучше раздавить его сразу. Кого-то пугало внимание угрюмого незнакомца, а кто-то видел в нём сочувствие и просил о помощи, но сейчас из всех живых Виктора волновал лишь один человек. Он с хлопком закрыл дверь своей комнаты, отрезав себя от чужих страданий.              — Всё ещё не проснулся? Я вот тоже не прочь отдохнуть, но ты занял единственную кровать.              Вместо ответа Виктор услышал хриплое неровное дыхание. Скажи ему кто месяц назад, что он будет тосковать по ворчанию Сороки!.. Поставив ведро у кровати, Виктор взял со стола мятый коробок спичек и зажёг канделябр. Вот теперь всё готово, можно заняться делом. Хейд лежал на кровати, завёрнутый в слишком большое для него пальто, как куколка насекомого. Смуглая кожа посветлела от приставшего пепла. Виктор намочил в ведре тряпку и оставил на щеке чистую полосу.              — Говорил ведь, не иди в эти про́клятые руины. Но нет, в тюрьме тебе слишком скучно жилось: надо сразу лезть в новое пекло, да ещё от себя угля добавить, — бурчал он, пока вот так, потихоньку, почти нежно, стирал с Хейда следы сегодняшней бойни. Пепел, кровь, грязь — работы было много.              С чистым лицом Хейд стал выглядеть чуточку живее. Пора доставать бабочку из кокона: Виктор откинул в стороны полы пальто, ножом разрезал тюремную робу и бросил лоскуты в угол, следом полетели обрывки грязных бинтов. Впервые Хейд оказался перед ним обнажённым: ни одежды, ни шипастой брони из масок и ужимок. Посмаковать бы момент, но Виктор устало вздохнул и сполоснул тряпку в ведре. Долгий выдался день. Невыносимо хотелось уткнуться лицом в подушку, теша себя надеждой, что с рассветом город очнётся от безумия.              Грудь Хейда едва вздымалась, пока Виктор аккуратно обтирал кожу, стараясь не потревожить швы. От мерного стука сердца под ладонью ему стало спокойнее. Живой, всё ещё живой, но надолго ли? Виктор щедро пролил собственную кровь и пропитал ею вольт так, что ткань потеряла все цвета, кроме багрового. После такой жертвы Хейд должен был вскочить на ноги, пышущий здоровьем и силой, но он до сих пор лежал сломанной куклой. Что же с ним сотворил тот ублюдок со звериными глазами?              — Сам знаешь, я больше привык не лечить, а калечить, — Виктор взял в руку ладонь Хейда, тщательно обтёр тряпкой каждый палец, заботясь о главном рабочем инструменте вора. — Так что не злись потом, если мои методы тебе не понравятся. Надо было меня слушать, а не своё упрямство.              Состояние Хейда — загадка, которую непросто решить, но у Виктора появилась идея. Отпихнув ведро в сторону, он поставил на его место табурет, а сверху — канделябр. Сам опустился на колено, стараясь смотреть на Хейда сквозь огонёк, как через замочную скважину. Несколько минут он буравил несчастную свечу взглядом, пока виски не сдавило от напряжения — и на свежую-то голову такие «тонкие материи» давались ему непросто.              Виктор растёр ладонями шею и постарался расслабиться. Вновь опустился на колени перед табуретом, весь сосредоточился на свече, пока желтовато-белая кромка огонька не вспыхнула лазурью. Вот оно! Тонкие нити паутиной обвили Хейда, скрутились в десятки узлов, и самые большие из них — в голове и сердце, — затягивались всё туже и туже, грозя удавить насмерть. Морок, это точно был морок, но почему такой сильный? Смахивало на тот случай, когда Хейда потрепал сердечный приступ, но те нити были сотканы из огонь-травы, а не лазури, да и рогатого чудовища рядом не видать.              — Очередная мёртвая тварь, которой ты перешёл дорогу? — хмыкнул Виктор и взял с канделябра свечу. Ещё один вызов его умениям, но сначала он должен изучить переплетение линий. Он так увлёкся играми с огнём, что не заметил, как восковая слеза упала Хейду на ключицу; каплю тут же стёрли, но на коже осталось краснеющее пятно. Виктор порывисто лизнул ожог — не то извинение, не то ласка. Кожа после воды была влажной, но языком чувствовалось что-то ещё. Нечто горячее, как пламя, тонкое и острое, как струна — нить морока.              В голове зародилась безумная идея, но нормальным людям и нечего делать на тропе беззакония, верно? Раз слюна помогла нащупать нити, то кровь должна сработать ещё лучше. Лёгкий порез на пальце, и Виктор оставил свой след на руке вора, от запястья к плечу. Так даже удобнее, не нужно будет возиться со свечой. Чувство контроля над чужим телом дразнило, особенно над Хейдом — вот уж кто удавился бы ради своей независимости.              — Радуйся, что я трачу свою кровь, а не притащил сюда чей-нибудь труп. Всё самое лучшее для дорогого напарника, — Виктор фыркнул, представив на мгновение, в какую чудесную гримасу скривилось бы лицо Хейда, услышь он такое.              Пальцы легко скользили по коже, рисуя кровавую паутину: коснуться узла под кадыком, провести линии через соски, ставшие твёрдыми то ли от холода, то ли от мимолётного касания... Мышцы на впалом животе дрогнули, когда Виктор вёл линию через пупок к паху. Хейд заметно исхудал от тюремной кормёжки, хотя и до заключения часто пренебрегал едой, сном, и своей жизнью в целом. Линии вели руку Виктора по внутренней стороне бёдер, к узлам под коленями и у щиколоток — каждому он уделил внимание, пока всю лазурь не перекрыла его кровь. Была в том своя извращённая красота, но он никогда и никому не признается в подобных мыслях.              Теперь самое сложное — разорвать морок. Виктор коснулся губами узла на запястье, слегка прикусил солоноватую от крови кожу. Его обожгло раскалённой иглой, но узел поддался, растворился под мягкими ласками. Успех! Виктор улыбнулся, гордый собой. Весь путь, что прочертил пальцами, он теперь повторял языком. На маленьком тёмном соске не было узлов, но Виктор не удержался, слегка прихватил губами — и ему почудился шумный вдох. Тут же вскинул голову, но Хейд лежал с тем же каменным лицом, что и до этого. Неужели показалось? Виктор вздохнул. Трогать и дразнить Сороку ему нравилось, но без ответной реакции всё было не то и не так.              Вскоре Хейд выглядел в точности, как после бурной ночки в доме терпимости: мазки крови смахивали на следы помады, а там, где не было синяков, слегка краснели метки от зубов. Ох и много же вопросов он задаст, когда очнётся от морока. Но это будет не скоро, далёким утром, до которого ещё надо дожить, а сейчас Виктор увлечённо целовал кожу на бедре. Увидь его Хейд в такой позе, съязвил бы о верном псе у своих ног — если бы вовсе позволил касаться себя вот так, жадно и бесстыдно.              Вновь послышался вздох, на этот раз чуть громче, нетерпеливей. Значит, не показалось.              — Ты должен сам вырваться из морока, я могу лишь помочь. Главное, не сдавайся этой дряни, хорошо? — Виктор вгляделся в лицо Хейда, пытаясь уловить малейшее движение ресниц или губ.              Душа Хейда отозвалась. Слабо, мимолётно, но Виктор успел схватить конец его нити и потянуть на себя. Как же он скучал по этим цветам: сирень и золото, их сплетение было куда красивее лазури. Виктор накрутил нить на палец и поцеловал — вдруг Хейд почувствует? Увы, всё то же лицо кирпичом. Глупо было надеяться, что он сможет так просто достучаться до души Сороки. Пришлось вернуться к проверенному методу, и Виктор коснулся пальцами мягкого члена, больше дразня, чем лаская. Склонившись над Хейдом, он нащупал узел под дрогнувшим кадыком и старательно вылизал его языком. Ладонь медленно двигалась по стволу, и Хейд потихоньку оттаивал: всё чаще вздохи срывались с его губ, и сам он становился горячим, отзывчивым.              Виктор сглотнул. Жар, который он пробудил в Хейде, передался ему самому, скрутился в паху сладкой тягой. В голову лезли воспоминания, как Хейд стонал у него на коленях в особняке мёртвого скупщика, как подставлял спину его рукам в цирюльне — это сбивало, нужно думать о спасении напарника, а не о собственном удовольствии.              «Мне ещё в глаза ему смотреть. Если я справлюсь, то у нас будет время наверстать», — напомнил Виктор себе. Вдруг Хейд так восхитится его заслугами, что откроет не только душу, но и сердце. Наивная мысль, от которой самому было смешно, зато получилось взять себя в руки.              Виктор ткнулся носом в шею Хейда, чувствуя неровный пульс. Член в его ладони стал таким же горячим, как нити морока, велик был соблазн и по нему пройтись языком, но тогда вся выдержка полетит к чёрту. Держаться, он должен держаться. С губ Хейда слетел-таки тихий стон, и он излился на ласкающую руку — сильно ли сперма отличается от крови? Тоже ценная жидкость, которую можно использовать.              — Только попробуй не пустить меня к себе, — и Виктор слизал с пальцев ещё тёплое семя. Странный привкус, терпкий, он смешался с солоноватой кровью. Слегка надавив на подбородок Хейда, Виктор заставил его приоткрыть рот и скользнул языком внутрь, давая попробовать их связь на вкус.              Сердце замерло на долгое мгновение. Жгучие струны обвили самого Виктора и утянули за собой в бездну, на дне которой ярко сияло ашвайлийское солнце, шумело море и эхом звучали крики воронов.