Картинка

      Уильям взял в руки кисть, немного помедлил. Он поднял голову и посмотрел прямо перед собой, собираясь с силами. Потом наклонился и опустил кисть на бумагу.       Он редко рисовал. Точнее, это был третий или четвёртый раз. Мориарти точно не помнил. Он знал, что его предыдущие попытки не увенчались успехом, но почему-то думал, что сегодня у него обязательно что-нибудь получится.       Портрет. Это было, наверное, тяжелее и легче всего нарисовать. Тяжелее, потому что было слишком много мелких деталей, которые надо было учитывать. Легче, потому что он знал бесчисленное количество лиц людей и легко мог воспроизвести их у себя в голове. Лица были уникальны, не однотипны, как природа.       Сначала — овал лица. Довольно сложно вывести идеальные линии. Но Уильям не сдавался, вёл кисточкой. На середине работы, положив палец на линию, будто боясь её потерять, прервался, чтобы обмакнуть кисть в краску. И снова продолжил рисовать.       У Шерлока, его любимого Шерлока, лицо было довольно острым. Это он сразу понял. У Льюиса, например, черты были чуть более сглаженными. Однако у Холмса скулы были словно клинки — острые, четкие. Уильяму нравилось проводить по ним пальцами. Казалось, он легко может порезаться. И никогда не резался, потому что Шерлок всегда был нежен с ним.       Сейчас Уильям постарался изобразить это четкое лицо. Движения кисти в районе скул стали резкими. Мориарти рисовал строгие линии так, словно рубил что-то. И все же он пытался быть аккуратнее, чтобы не расплескать краску и ненароком не испортить картину.       Словно закрывая остроту скул, у Шерлока всегда рядом болтались пряди волос. Уильяму нравилось перебирать их временами, когда они лежали в общей кровати, стараясь не засыпать. Волосы были мягкими и волнистыми. После водных процедур они были чуть влажными и гладкими, будто самый дорогой шёлк. Мориарти обожал проводить по ним кончиками пальцев, собирая легкие капли и ощущая ровные пряди. Когда Шерлок забывал вымыть голову, волосы становились сальными, а пряди приобретали форму хвоста, сгибаясь четко там, где Холмс перевязывал их лентой. Уильяму не нравилось прикасаться к таким волосам, и он всегда гнал Шерлока приводить себя в порядок.       На бумаге, конечно, было не изобразить шелковистость волос. Хотя ему бы очень хотелось перенести хоть часть своих ощущений, навечно запереть их на листе. На бумаге можно было изобразить цвет, и Уильям, вымыв кисточку, потянулся к банке с краской.       Волосы у Шерлока были иссиня-чёрные — это он знал. Уильям, в сущности, никогда не определял цвет так, как его определяли другие люди. Они говорили «синий», и этого было достаточно. Но Мориарти всегда ощущал цвет глубже. Ему, казалось, было доступно то, о чем другие люди не ведали. Когда он говорил об этом Холмсу, тот смеялся и утверждал, что Уильям все придумал. Но он не придумал.       Волосы Шерлока всегда были тёплыми. Их цвет был тёплым. Возможно, если бы они были чёрными, то в них была бы льдинка. Но волосы были иссиня-чёрными, а значит, в них было немного тепла. Это было странное холодное тепло. Когда Уильям прикасался к волосам Шерлока и пропускал пряди через свои тонкие пальцы, ему казалось, что он берет в руки немного вселенной. Его окутывал холод, но уже через мгновение его объятия становились тёплыми и уютными. Из них не хотелось выбираться — как не хотелось и выпускать пряди Шерлока.       Когда наступала ночь, чувства обострялись. Уильям мог подолгу перебирать волосы Холмса, ощупывая их, растирая между пальцами. Ему казалось, что далекий космос оставил часть себя в волосах Шерлока. Не хватало только звонких и острых звёзд в иссиня-чёрных прядях. Но, наверное, они все только испортили бы. Звёзды были белыми, они бы только добавили холода, сведя на нет все тепло. А Уильяму не хотелось терять тепло Шерлока.       Он постарался вложить все, что чувствовал, в картину. Кисточка порхала по бумаге, оставляя размашистые штрихи — такие же, как волосы Шерлока, постоянно находящиеся в беспорядке. Уильяму был мил этот беспорядок. Всегда, когда он клал руку на щеку Холмса или целовал его в уголок губ, он ощущал шелковистые пряди, а вместе с ними приходило знакомое тепло.       Он решил, что волосы получились хорошо и что теперь надо переходить дальше, к самому сложному — глазам, носу и рту. Проще всего, конечно, было изобразить рот, и Уильям занялся этим. Вымыв кисточку, он взял баночку с алой краской и стал творить.       Губы Шерлока не были мягкими или нежными. Нет, он не целовался грубо, напротив, всегда был осторожен и нежен с Уильямом. Просто Холмс так много везде ходил, что его губы были постоянно обветрены. Когда Мориарти целовал их, он чувствовал шершавость и кусочки кожи. Сначала он даже пугался таких резких ощущений, особенно после гладкости волос Холмса, но постепенно привык и уже стал спокойно отвечать на поцелуи.       Губы Шерлока были всегда чуть теплее, чем остальная кожа. Совсем чуть-чуть, потому что едва ли отличались по цвету от остального лица. Однако все же они были чуть алее, и потому Уильям всегда чувствовал тепло, когда касался их. Губы были розоватыми, и розовый цвет ощущался, как нечто теплое. Но это было не обычное тепло, какое было при красном цвете. Розовый цвет был мягко тёплым. Он точно обволакивал, словно парное молоко. Уильяму нравилось чувствовать эти потоки. Особенное тепло он ощущал чуть левее. Там у Шерлока был сосуд, расположенный близко к коже. Его было трудно ощутить губами, но Уильям так часто целовал своего любимого, что привык чувствовать небольшую точку слева.       Если Холмс улыбался, Мориарти ощущал губами напряжение. Возможно, если бы он постарался, то смог бы даже описать, где и какая именно мышца напрягается у Шерлока при улыбке. Почему-то его улыбка, эта работа мышц лица, всегда давала Уильяму какой-то странный заряд энергии. Самому тоже хотелось улыбаться в поцелуй, а потом бережно проводить кончиками пальцев по губам Холмса, стараясь запомнить каждый их изгиб.       Он не мог перенести напряжение мышц на бумагу, не мог вложить энергию, которую даровала ему улыбка Шерлока, в этот портрет. И все же Уильям старался передать свои эмоции, аккуратно вырисовывая изгибы губ, пытаясь вспомнить каждую мелочь.       Закончив с губами, Уильям вновь вымыл кисточку и принялся рисовать нос. Это, пожалуй, было труднее всего, потому что важно было оставить место для глаз. Но поскольку глаза все-таки были самым сложным, Мориарти решил оставить их напоследок. И кисточка в его руках уже почти сама стала выводить черты.       Нос у Шерлока был прямой и острый, почти как орлиный клюв, хотя Уильям никогда не видел настоящих орлов. Он был тонким, как будто обнаженный клинок, и ровным, словно кто-то специально отшлифовал его. Мориарти очень нравилось проводить по носу Холмса пальцами, спуская к губам. Ночами, когда они не спали, он забавлялся так, заставляя Шерлока морщиться и чихать.       Кожа у Холмса, на самом деле, была гладкой, но не слишком нежной. Больше даже грубой и иногда обветренной, потому что Шерлок часто носился по улице в любую погоду, раскрывая преступления. И несмотря на его долгие прогулки, его кожа оставалась белой-белой, точно он вообще не выходил из дома. Было ли виной тому нездоровое питание, или же это просто было его особенностью — неясно. Но Шерлок был бледен и сам не раз посмеивался над этим.       Уильяму нравилось это. Кожа не была совсем белой, как лист бумаги. Сейчас на портрете кожа у любимого была белоснежной, потому что нужной краски не было. Мориарти не хотелось бы оставлять портрет таким. Белый цвет был колючим и неприятно холодным, ему не нравилось касаться его. Он сразу же напоминал о каменных колоннах их особняка, в котором его братья и он жили, когда были совсем маленькими. Белый цвет для Уильяма навечно стал ассоциироваться с этими шершавыми столбами.       Кожа Шерлока была бежевой, скорее. Хотя и не совсем. Уильям точно не знал, как описать этот цвет. Скорее, какой-то человеческий, что ли? Этот цвет был мягким и тёплым. Казалось, касаешься его — и сразу чувствуешь пульс под кожей и слышишь биение родного сердца. Порой ночами Уильям касался щеки Шерлока, пока он спал, и слушал его дыхание в темноте. Бежевый цвет всегда ощущался для него как нечто живое.       Он закончил рисовать нос и хотел было вымыть кисточку, как вдруг услышал шаги. Мгновенно узнал походку Шерлока — уверенную и почти бесшумную. Уильям все-таки научился слышать его сквозь остальные звуки мира. Он метнулся, чтобы успеть спрятать рисунок. Но рядом уже раздался весёлый голос. — Ты что, рисуешь?       Шелест бумаги. Уильям сделал последнюю отчаянную попытку захватить рисунок, однако Шерлок оказался проворнее. От смущения щеки Мориарти залились краской, и он спрятал лицо в ладонях.       Тишина давила, её изредка нарушал лишь шелест бумаги — Холмс рассматривал картину. Шерлок ничего не говорил, и от этого Уильям начинал нервничать ещё больше. Он некоторое время кусал губы, жмурился, но не убирал ладони от лица. — И как? — еле вымолвил он.       Опять тишина и еле слышно шуршание бумаги. Шурх-шурх. Шурх-шурх. — Ужасно, — наконец со смехом сказал Шерлок. — Хотя я, конечно, узнал себя.       Уильям не обиделся и даже не расстроился. Просто смутился ещё больше, отворачиваясь. — Ты тут дрался со мной на бумаге? Краска вся расплескалась, — усмехнулся Холмс. — И мой нос такой слишком большой, что залез на рот. Который у меня до ушей и дальше, оказывается.       Мориарти не смог сдержать смеха, отнимая руки от лица и глядя прямо перед собой. Ну да, до настоящего портретиста ему далеко! Не научится он рисовать. И никогда не сможет нарисовать портрет любимого. Ему хотелось бы изобразить Шерлока, показать на листе свои чувства, потому что слов иногда не хватало. Однако не получалось.       Уильям коротко вздохнул. Он, в общем, и не расстраивался. Все, что ему надо было для счастья, — это чтобы его любимый был рядом. Больше ничего. — Уж извини, мне все-таки не дано рисовать, — сказал он, поворачиваясь к Холмсу. — Может быть, в другой жизни. — Лиам, ты не туда смотришь, — мягко сказал Шерлок, поворачивая его за подбородок к себе. Уильям чуть виновато улыбнулся.       И посмотрел в темноту, которую видел вместо мира с самого рождения.