Игры разума

Класс затих, выполняя домашнее задание. За окном – май, конец учебного года. В июне – курсы, экзамены, такой долгожданный и недоступный универ. Знать бы раньше – не поехала бы к черту на рога, к тетке, чтобы поступить в пединститут. Валили сразу и намертво. – Не наша область – едь к себе и там поступай! Девочка, ты рассказала на пять, но мы можем поставить только четыре. И даже 12 баллов, проходные, не спасли: брали тех, кто был слабее, но жил тут. А твое место – в конце очереди. Мечта не выдержала реальности и рассыпалась осколками. В итоге пришлось возвращаться домой. И снова – разочарование. Вместо смешных и веселых первоклашек за день до 1 сентября за ней закрепили третий класс. С задержкой психического развития. В середине девяностых это было модно: создавать такие классы, куда толкали всех, кто не справлялся в основных или был не угоден учителю. И хотя запрещено было – сразу после училища – такой класс, но куда деться. Работы в маленьком городке не так много. И все равно внутри продолжала жить совсем детская мечта: взять первоклашек и довести до одиннадцатого. Чтобы видеть, как растут, любить, переживать с ними, чтобы – мои с первого класса и до последнего. Для этого нужно только одно – иметь высшее образование, чтобы вести профильный предмет. Иначе – как в песне из мультика: Пони девочек катает, Пони мальчиков катает, Пони бегает по кругу И в уме круги считает. А на площадь вышли кони, Вышли кони на парад! Вышел в огненной попоне. Конь по имени Пират И заржал печальный пони: Разве, разве я не лошадь? Разве мне нельзя на площадь? Разве я вожу детей Хуже взрослых лошадей? Пони, понятно, учитель начальных классов – всю жизнь по кругу: первый – четвертый, первый – четвертый. А конь Пират – предметник. Ему в школе и прав больше, и почета, и уважения. Впрочем, дело же совсем не в уважении, а в мечте. Но чтобы исполнить – нужно поступить в университет. И вот тут начиналась суровая реальность. Во-первых, мама была категорически против – чужой город, общежитие, разврат. Зачем менять тихую уютную обеспеченную жизнь, если уже все есть – работа, дом, а при удачном раскладе и замуж не за горами. Во-вторых, несмотря ни на что – как бросить тех, кто привык и доверился. К концу года дети привыкли и полюбили новую учительницу, и бросать их было труднее всего. Ну и, в-третьих, чтобы уехать, нужны деньги, а их не платили уже почти год. Жить приходилось на мамину зарплату. Хотя на днях перед концом года выплатили почти все, что задолжали, но на миллион долго не проживешь. И пришлось – сдаться. Это в другой жизни она, бросив все, разругавшись с мамой, уехала бы поступать, спрятав на дно сумки злосчастный миллион. В другой жизни жила месяц в общежитии на помидорах, хлебе и покупных соках, потому что вода в Екатеринбурге – отвратная на вкус и пить ее нет никаких сил, даже если нет денег. В другом измерении сдала экзамены на отлично, поступила на бюджет, помирилась с мамой и впереди были пять лет студенческой жизни. А здесь и сейчас была классная комната; учебные пособия в шкафу, нарисованные гуашью, в которой голодные тараканы по ночам выедали дорожки, и приходилось их переделывать снова и снова; полусдохший длинный кактус на подоконнике за шторой в игровой комнате, который она вечно забывала поливать. И дети – двенадцать человек, которых система образования выкинула на обочину жизни, заклеймив тремя буквами: ЗПР. Со всем этим надо было жить. И в этот момент где-то на обочине сознания вдруг медленно родилась мысль: если все же мечта не сбылась, то кто мешает тебе придумать другую? Над этим стоило подумать.