сожги, прошу, но только не потухни

«Прошу, нет, даже умоляю — пусть он просто уснул. Посреди диалога и днем. Пусть я приеду, а он калачиком на диване свернулся! Лишь бы только живой» Я старался гнать от себя ужасные мысли, подгоняя таксиста, который будто бы специально решил постоять в каждой сраной пробке на маршруте. Сил на фильтрацию речи не было — и я орал матом. Орал, при этом трясся где-то глубоко внутри. В последнее время Разумовский стал сам не свой. Излишне нежный, чрезмерно щедрый, слишком закрытый от личных встреч. Много извинялся, не только передо мной. Перестал посещать психотерапевта и принимать антидепрессанты — но это лишь потому, что стало заметно сильное улучшение. По его словам, конечно же. Мои пальцы печатали со скоростью света, не медленнее. Но это не приносило плодов — в диалоге царила тишина. Гробовая. Резкое торможение привело в чувства. «Нет, Олег, даже не думай. Никаких гробов, моргов, смертей, трупов. Сережа, блять, жив! Ты уже почти на месте, сам во всем убедишься, идиот» Небрежно бросил водиле мятый косарь и вылетел из машины, не обращая внимания на крики о забытой сдаче. Плевать. Сейчас важна каждая секунда, каждый чертов миг. Тревога жрет душу, нужно просто увидеть его. Просто увидеть, обнять и больше никогда не уезжать. И не важно что будет потом — главное не это. В здании меня встретил крик Марго, который белым шумом лег на сознание. Она сейчас — пыль. Что-то лишнее. Ожидание лифта было пыткой. Я метался туда-сюда, иногда что-то скуля о том, насколько сильно нужно врезать себе по роже. Я оставил его. Оставил, думая что так будет лучше. Думая, что совместное проживание с его-то особенностью — только страдания для обоих. Боже, пусть эта ситуация разрешится хорошо, пусть он только окажется жив… В тумане зашел в кабину, нажал на нужную кнопку. Тревога росла с каждым этажом. Уверенность падала. Слезы подступали к глазам. В горле ком. Двери раскрылись, я вбежал в кабинет и замер. Он улыбался. Глаза опухли от слез, лицо было самого красного цвета, тело дрожало — однако улыбка. Пустая и будто бы не его. Видимых повреждений не было, кровь изо рта не текла. Но что-то было не так. Я подошел на негнущихся ногах и попытался обнять — он отпрянул. Слезы хлынули с новой силой, в горле родился нечеловеческий вой. «Главное, чтобы жгло как тогда — и пусть хоть три тысячи ожогов. Вылечу, плевать. Вытерплю. Пусть только живет» Мысли о боли пульсировали в голове, будто подготавливая меня. Уже несколько месяцев я не касался Сережи — его кожа ранила будто кипяток, невзначай пролитый на себя. Столько же мы не жили вместе. Я не хотел видеть любовь всей жизни, не имея при этом возможности обнять или просто погладить по щеке. Сережа плакал и что-то неразборчиво говорил. Он упал на диван несколько минут назад и не пытался встать — поэтому я сел рядом и вперил взгляд в его ладонь. Он не дёрнулся — просто еле слышно попросил уйти, как и тогда. Попросил больше никогда о нем не вспоминать и жить с тем, до кого можно дотрагиваться. «Так, сейчас просишь Марго вызвать скорую, затем просто сгребаешь его в охапку и успокаиваешь. Не будь тряпкой хотя бы в этот раз, блять!» Резко взял его за руку, приобняв другой рукой. Пришлось стиснуть зубы и морально приготовиться сдерживать крик, но… Жгло слабее, чем тогда. В панике сжал его ладонь, затем отпустил. Вновь сжал. И понял — не показалось. Теперь пришло время взвыть мне. Зареветь, коряво прижимая к себе Сережу. Он уже ничего не говорил. Не плакал. Просто смотрел на меня и улыбался. И это было страшнее матов. Страшнее драк, перестрелок и поножовщин — пустая улыбка отчаявшегося человека. Глаза стеклянные, лицо не выражало абсолютно ничего. Дыхание было сбивчивым и слабым, но было — а значит шансы тоже. Я тряс его. Несильно, но ощутимо. Просил не оставлять меня и клялся всегда быть рядом. Орал в лицо слова о любви, надеясь хотя бы на малейшую реакцию. Слезы застилали глаза, а голос постоянно пытался перетечь в завывания. С каждой минутой тепло ослабевало, но я не верил, не хотел, чтобы это было правдой. "Жги. Просто жги, я готов. Не жалей меня, Сереж, прошу! Видишь, я ведь и вслух ничего сказать не способен, лишь молить тебя в мыслях. Прошу. Ты всегда чувствовал всё. Почувствуй же и сейчас, черт возьми!" Марго сказала что-то о скорой помощи, но я толком и не услышал. Холод и беспомощность сковали разум, уже на автомате я тряс тело Разумовского, повторяя извинения. Больше не жгло, даже слабого тепла не ощущалось. Рыдания молнией вырвались откуда-то изнутри, повалив меня на пол. Я был готов сгореть, когда он затухал. Когда ему уже ничего и никто не смогли бы помочь. А сейчас... Сейчас я ненавидел себя за то, полыхать вместе не хватило смелости.