Самое чудное слово, когда-либо произнесенное французом

Отблеск свечи падал на стеклянную кромку бокала. Внутри переливалось нетронутое шампанское, и мозг требовал сделать хоть глоток. Вспомнить бодрящий вкус, почувствовать, как пузырьки обволакивают язык, ощутить жжение спиртного по глотке. Водка жгла адским пламенем, шампанское — слабенькой спичкой. Нельзя. Чужим скрипучим голосом в голове повторялось снова и снова — "нельзя тебе, маркиз, больше к человечьей еде прикасаться, и флягу брось, бросай давай, кому говорю". Сначала Жан не понимал ни слов, ни действий, ни собственный свой организм. Словно опять на медфакультете Сорбонны очутился, только ещё и на несколько столетий назад отброшенным. Ни книг тебе, ни профессора с кустистыми бровями. Путь эмпирический — единственный доступ к познанию. Язык учи не по грамматике, а тыкая пальцами вокруг себя и слушая ворчание бородатого русского дикаря. Тело узнавай, выпуская клыки перед мутным зеркалом. Жадно глотая кровь, принесённую тем же диким дедом. В учебниках Сорбонны не было такому названия. Но было ли в Сорбонне правильное название хоть чему-то, творящемуся в смоленских краях? Жан смирился. Вылечил, кого дед сказал. Научился говорить, научился читать. Научился жить двойной мёртвой жизнью — и в самом деле умер ведь, а тут ещё и дед Святослав велел пока русским дворянчиком притвориться, мол, француза в Смоленске не примут эдак сразу светские круги. — Парлекать-то по-русски, дедуль… — Э! Башка твоя парижская, хоть кол об неё теши. Говорю, не нужен тебе там будет русский, балаболь на своём спокойно, только жизнеописание себе смени. Маркиз, врач весь из себя, а туда же… Всему учить надо. Жан и балаболил — так, что девицы смоленские обмирали, прикрывались веерами томно, а поверх вееров нет-нет да стрельнут весёлые глаза в кавалера с идеальным французским прононсом. Некоторые вещи постигать эмпирически было только в радость. Спрашивать о доступности вампирам иных, несъедобных, плотских наслаждений у деда Святослава Жан бы не стал всяко. Не очень-то хотелось в голове селить картинки его постельных утех. Шампанское сверкнуло отражением хрустальной подвески на люстре. Жан сделал вид, что отпивает, и обвёл взглядом залу. Пузырьков шампанского, горячей дичи и сладких взбитых муссов было жаль, но этим он готов был пожертвовать. Жан бы опечалился куда сильнее, будь он обязан лишиться удовольствия сжать томно вздымающуюся девичью грудь и ощутить тесноту в штанах. Интересно, могла ли хоть одна из смоленских красоток ненароком понести от него? — Маркиз Жан де Шам. Какая встреча. Над окладистой тёмной бородой торчал горбатый нос, под такой же густой тёмной челкой ярче всех свечей и хрусталя блестели лихо и недобро глубокие глаза. В чёрном пальто и с мужицкой бородищей на лице Клим выглядел здесь столь же уместным, как сам Жан — в грубом дедовом доме. Там-то они раньше и виделись: Клим приходил к деду Святославу, о чем-то долго и непонятно с ним ругался. На французском мог связать слов ещё меньше, чем сам дед. — Не имею чести быть с вами знакомым, — улыбнулся Жан и отвёл глаза прочь. Для чего бы Клим ни просочился на день рождения судейской дочки — ему до того дела нет. А вот найти какую-нибудь из милых дочкиных подружек… — Святослав себе нового воспитанничка нашёл, — тихо сказал Клим ему в спину. — Эй, французик, как тебе земля русская глубинная? — Вы меня с кем-то путаете. Отвернулся, но тяжёлая рука легла на плечо, накрыла витую канитель на сукне элегантного фрака. — Жанчик, — выдохнул Клим прямо в ухо и обхватил его губами, — покажи зубки. Клык изнутри надавил на губы, слишком послушный чужому призыву. Жан сглотнул, скрипнул зубами. Они плохо помещались в рот, хотелось открыть его, хотелось пить и рычать. Клим царапнул острым ногтем по ткани и одновременно — собственными зубами по коже. Никто не обращал внимания, никто ничего не замечал, все были слишком увлечены разговорами, смеялись вокруг. Но в любой момент заметить могли. Кровь, мёртвая, не своя, ненастоящая, заструилась по жилам — обожгла холодом, заледенела жаром. В паху заныло, без всякого спиртного затуманилось сознание. А что, если?.. С людьми он уже знал — всё можно, всё получается. Сложится ли связь вампира с вампиром? На балконе, за белой мраморной колонной, такой нелепой в провинциальном Смоленске, Клим вжался в него бёдрами. Тяжёлый, как медведь, и такой же лохматый. Борода шершаво скользнула по шее. — Хоть бы пальто снял, — вздохнул Жан. — Всё для вас, — хмыкнул Клим. Широкие, подобно Днепру, плечи колыхнулись такой же мощной волной, как его воды в грозу. Пальто упало на белую плитку бесформенной кучей, а Клим добавил издевательское: — Маркиз. — Merde, — легко ругнулся на французском в ответ Жан. Приоткрыл рот, провёл языком по выступающему клыку. Блестящий тёмный взгляд неотрывно следил за этим движением, а потом Клим навалился на него целиком — губами к губам, телом к телу. Прокусить бы его язык дрянной, посмотреть, как вопит от боли с клыком насквозь. Но крови потом не оберешься… Девицы визжать будут. Слишком длинные зубы столкнулись друг о друга, Жан облизал чужой клык, почувствовал язык Клима на своём — отпрянул на мгновение глубоко вдохнуть густого весеннего воздуха с зыбкими запахами первого цветения. И снова в поцелуй. Грубая рука огладила пах и потерла выразительный бугор в штанах. Жан толкнулся вперёд — давай, мол, действуй, но Клим так и стоял дурак дураком. А разговоров-то было. Он изогнул бровь в вопросе. — Не разумею я ваши штаны маркизные, — огрызнулся Клим и беспомощно пошарился рукой сквозь ткань. Жан фыркнул, куснул победно горбатый нос и чуть сдавил зубами. Крошечная капелька крови показалась на климовой переносице, и он её слизнул. Дед бы топнул ногами от возмущения. Жану было любопытно, что будет. И будет ли вообще что-то. — Неужели не было у тебя — как вы там говорите? — барина? Которому мужик Клим бы помог раздеваться. Жан скользнул руками вниз, поддел нужные пуговицы. Рванул вниз нательное бельё и сразу вспомнил, что не живой — холода ночного не чувствовал. Раньше и во Франции бы не рискнул без штанов в такую погоду выходить, а теперь и Россия не пугала. Клим медленно, с нарочито злым выражением лица поднёс ко рту широкую ладонь и плюнул на неё. — Мужик Клим барину не повинуется. И никому не повинуется. Так и не отпуская взгляд Жана своим, он положил ему руку на член — и всё лишилось смысла, Франция, Россия, жизнь, смерть, какая разница. Жан и без шампанского был как пьяный, с вихрем перед глазами и одной-единственной опорой в ураганном мире. Цеплялся за широкие плечи, обтянутые дурно сидящим сюртуком. Сжимал руками, как утопающий последнюю соломинку. Если бы Клим был живым, у него бы остались синяки. Маркиз Жан, врач великой императорской армии, слабостью мускулов своих никогда не отличался. Жан кончил быстро, толкнулся в экстатическом мареве ещё пару раз в тяжёлый кулак. Член опадал, и он обмякал вместе с ним. Отчего-то ноги держали хуже, чем после обычных развлечений с обычными девицами в юбках и чулках. Клим улыбался, и из его довольной улыбки торчали концы клыков. Кулак разжался, Клим опустился рукой ниже и погладил большим пальцем мошонку. Слишком щекотно, слишком остро для сверхчувствительного сейчас Жана. — Уберись, — сказал Жан слабо и повторил зачем-то на французском. Клим рыкнул в ответ и прокусил ему ключицу. В Сорбонне не слишком-то обстоятельно учили снимать одежду, но война преподала Жану много уроков о том, как лишить штанов самых разных мужчин с самыми разными нуждами. От прикосновения к члену Клим не отдернулся, только подался вперёд — Жан ударился лопатками о мрамор. — Merde, — повторил он. Клим тяжело дышал в ответ на движения руки Жана вверх-вниз по члену. Даже язык высунул, точно и вправду был диким зверем. — Девчонок смоленских своим французским соблазнять будешь. — Буду, — весело ответил Жан. — А тебя — уже? — Шваль безмозглый, — выдохнул Клим и упёрся ему прямо в шею лохматой головой. Пока целовались, исколол своей бородищей весь подбородок, всё вокруг губ, теперь она колючим мочалом проехалась по плечу. Может быть, лучше всё-таки иметь дело с бритыми мужиками. Жан сдавил его член, потёр быстрыми, мелкими движениями. Клим излился ему в ладонь и одновременно вонзил зубы в шею. Ненастоящая кровь внутри снова понеслась по венам в пах. По всему выходило, что вампиру с вампиром — не только получается, а ещё и само возбуждение ярче, пик — сильнее, кровь — вскипает и замерзает одновременно. В осиянном тысячами свечей зале звуки кадрили сменились полькой. На тёмном небе зажглась звезда. У Жана впереди была бесконечная жизнь без жизни с бесконечными экспериментами. Сегодняшний — удался.