C’est la vie.

Алтану недавно исполнилось пятнадцать, и ему кажется, что счастливее человека в этом мире найти попросту невозможно. Вот уже несколько месяцев подряд он встаёт то под тихий «Безумный Мир» в исполнении Мартина Ермена, то под «Летнюю грозу» Вивальди, которая играет порой так громко и так часто, что услышать, что там пытается рассказать мама, становится нереально. И он просто глупо кивает с широкой улыбкой, соглашаясь в такие моменты на что угодно, лишь бы его оставили в покое и дали послушать эту, конечно же, совершенно ужасную музыку, которую он терпеть не может, но ценит всем сердцем. Потому что где-то там эту отвратительную музыку слушает _его_ родственная душа, и от этого факта настолько хорошо где-то глубоко внутри, что даже не хочется придирчиво кривить лицо и ругаться на чужой музыкальный вкус. В конце концов, его родственной душе тоже приходиться слушать музыку, которая явно, как бы это иронично ни звучало, приходится не по душе. Алтан живёт дорогими клубами, где оглушительно бьёт Tiësto [он обожает Love Comes Again] [сентиментально, может, но ему правда нравится], SIA и P!NK, а дома он втихую заслушивается теми же Blackpink, а потом часами с приглушенным смехом слушает Бетховена, занимаясь своими делами: кажется, на той стороне его пытались перевоспитать и безуспешно привить любовь к классике. Или просто отомстить за часы головной боли, кто знает. Хочется увидеть чужое лицо в этот момент, услышать вместо музыки голос — Алтану кажется, что его звучание затмит любую музыку, которую ему уже довелось прослушать за свою недолгую жизнь.

***

Алтану шестнадцать, он немного взволнован, потому что на той стороне его родственная душа уже несколько часов подряд слушает пускай и тихие, но беспокойные композиции [всё ли в порядке? может, случилось что- то неприятное?]. А ведь он только-только выпросил у мамы разрешение съездить на новогодние праздники в Гонконг, встретиться с Юмой, провести хорошо время [на самом деле ему просто нужно развеяться и унять волнение], пообещал ни за что не попадаться деду на глаза, а затем... Последнее, что он помнит — оглушительная «токката и фуга ре минор», которая на мгновение его пугает и заставляет сбиться с мысли, не договорить и растерянно улыбнуться [что за резкая смена настроения, откуда столько решимости?], а затем — ослепительная вспышка и наполненная болью и чужим криком, прерывающим мелодию, темнота.

***

Алтану девятнадцать, и с того самого дня он больше не слышит музыки. Всё, что у него есть, это всепоглощающая тишина, давящая на уши, топящая его в омуте боли и одиночества [Разумовский отнял у него всё], и несколько старых пластинок для такого же старенького, антикварного проигрывателя, который он порой включает, чтобы справиться с пустотой. Он часами слушает Вивальди, Чайковского и сжимает ладонь на груди в кулак, сильно впиваясь ногтями в кожу. Классическую музыку он так и не полюбил, но это всё, что у него осталось, что напоминает о тех моментах, когда он чувствовал себя одиноким меньше всего. Музыка, которую слушает он сам, всё чаще кричит о депрессии и скрытой, старательно копящейся внутри, клокочущей в самой глотке ярости. Aespa, Джолин Цай, Розэ, AViVA. Ему хочется растоптать остатки того, что дорого человеку, который отнял у него всё. Уничтожить морально, сломать психически, расправиться физически, ах, как же хочется именно физически, исступлённо бить до тех пор, пока Разумовский не прочувствует каждой клеточкой своего тела ту же боль, что испытал и Алтан, в один день потеряв и мать, и родственную душу. Он хочет подарить ту же всепоглощающую пустоту и заставить жить с ней абсолютно каждый божий день, чтобы она сводила Разумовского с ума ровно так же, как и Алтана. Чтобы этот человек пожалел о том, что сотворил своими собственными руками. Чтобы больше не смел улыбаться, чтобы пожалел о своей улыбке в тот самый день, когда его сначала объявили пропавшим, а после и вовсе погибшим. Чёрта с два он погиб. Алтан чувствует это всем своим нутром. И он дождётся момента своего возмездия.

***

Алтану двадцать один, и он подскакивает ночью в холодном поту под «Полёт Валькирий». Первые несколько секунд он задыхается от злости — ведь доходчиво объяснил не трогать чёртов проигрыватель, даже во время уборки. А затем, постепенно успокаиваясь, вспоминает, что такой композиции в его доме просто-напросто нет. К горлу подкатывает болезненный ком, слёзы щипают в уголках глаз, и в голову закрадывается мысль, что вот теперь-то он точно сошёл с ума. Но музыка звучит, не переставая, до самого конца, сменяется на «Золото Рейна», и Алтан окончательно убеждается в том, что это не слуховые галлюцинации, не проделки его истерзанного разума, его родственная душа и правда где-то там, жива, здорова! Гнев захлёстывает вслед за радостью и секундным облегчением — почему не было знаков раньше? Ты ведь слышал, не мог не слышать, насколько Алтану было плохо все эти несколько лет, неужели было настолько всё равно? Пять лет не подавать о себе знаки внимания — чем же ты там занимался? Неужели тоже пострадал в тот день, и только сейчас смог восстановиться, прийти в себя, послать такие странные, непонятные весточки? Алтан сглатывает слёзы, падая обратно на постель и накрывая ладонью глаза. Значит, у него осталось ещё хоть что-то, хоть кто-то, пускай там, далеко, не рядом. Возможно, это знак. Возможно, они совсем скоро встретятся.

***

Алтану двадцать три, и сегодня особенный день. Сегодня он наконец посмотрит в глаза человеку, который попытался отнять у него всё. Сегодня он наконец отомстит и за тот злополучный день, и за несколько лет, проведённых в боли и одиночестве, отомстит за всё то, что пришлось пережить по прихоти этого сумасшедшего человека. Сладкое предвкушение перекликается с беспокойством — Алтан уже пару дней не слышит музыки [пожалуйста, молю, не пропадай так снова] [я только обрёл тебя вновь, не уходи так рано], и эта маленькая деталь почему-то причиняет дискомфорт сердцу. Несколько минут до назначенной встречи. Вместо привычной, приевшейся за столько лет классики, Алтан вдруг слышит тихое «C’est la vie» от Weathers [что ты пытаешься этим сказать?] [с тобой что-то случилось?], которая с каждым мгновением становится всё громче и громче, и, кажется, дело здесь не в привычных настройках громкости. Что-то не так. Его родственная душа… близко? Насколько? Музыка совсем оглушает, Алтан не сразу осознаёт, что его зовут, дают понять, что цель прибыла. Цель. Прибыла. Такого ведь не может быть, да? Это просто глупое, ничего не значащее совпадение, ведь так? В тот момент, когда Алтан Дагбаев подходит к забитому досками окну и выглядывает в щель между ними, чтобы увидеть машину и человека, выходящего из неё, ему кажется, что весь его мир рушится, взрывается снова. У Разумовского наушники. И песня прерывается сразу же, как только он их снимает, швыряя вместе с телефоном обратно в машину. Его родственная душа здесь, но не ради него, и Алтану безумно хочется, чтобы всё это оказалось ложью. Ему хочется, чтобы его родственная душа так и оставалась «мёртвой», как и несколько лет до этого. Кто угодно, только не он.

***

⠀Алтану двадцать три. И сегодня он чувствует себя окончательно уничтоженным.