Погоня за счастьем

Жизнь всех так или иначе ломает в своей излюбленной манере садиста под какой-то неведомый людям стандарт. Кого-то она обжигает недоверием, над кем-то насмешничает уродством, а кому-то вселяет бесов злобы в сердце и ядовитых гадов порока в разум… Гаэтан всегда знал, что он изломанный. Он не ненавидел себя за эту неприятную людскому глазу изломанность — за годы своей жизни старый ведьмак убедился в том, что ненависть к себе глупа и излишня, — но и не восторгался ею, справедливо принимая себя таким, каким уродился на этом белом свете. У него давно стёрлись границы морали и нравственности, и ради сиюминутного всплеска ярости ему не жаль было людских жизней — да и что ещё можно было от него ждать с его-то принадлежностью и характером? Чудовище оно и есть чудовище, и совсем уж неважно, убивает ли оно себе подобных чудищ или людей, всегда считавших себя выше «мерзавцев без чести и достоинства»… Пожалуй, единственным, что отличало Гаэтана от остальных представителей его профессии и школы, было отсутствие метки на правом плече. У всех, кого он знал, такая метка была, и даже самые отпетые мерзавцы на его памяти всегда находили себе пару по такой же отметине, а у него таковой просто не было. Когда Гаэтан был ещё зелёным юнцом, он всё надеялся, что как-нибудь эта метка себя проявит, и каждое утро проверял себя перед зеркалом, наивно надеясь, что в какой-нибудь из дней маленькое коричневое пятнышко всё же появится на его хрупком плече… Шли годы, и худенькое юношеское плечико превратилось в крепкое мужское плечо, усеянное глубокими порезами и шрамами. Гаэтан из глупого мальчишки превратился в прожжённого годами тяжёлой жизни ведьмака, котрый давно уже не верил в то, что когда-нибудь обретёт семейное счастье. Не так уж и прельщал его тёплый свет домашнего очага, чтобы терзаться из-за отсутствия злосчастного пятна. Гаэтан трахал многих распутных девок, и у всех у них на плечах зияли пятна разных форм и размеров, которые непременно значили, что они ещё непременно встретят свою судьбу — но ещё не встречал ни одной, у которой этого пятна бы не было. Даже проклятые монахи с монашками имели такие пятна, которые в их случае означали, что они обретут своего друга или подругу на всю жизнь — а Гаэтана будто бы природа в своей нелепой насмешке обделила правом на любовь. Конечно же, ему было обидно; но что он мог сделать, кроме как терпеть чужое счастье, стиснув зубы до предельного скрежета? Гаэтан давно смирился с мыслью, что никогда не обретёт счастья. Боль в душе стихла, заглохла под тяжёлым слоем грубого юмора и злобы, и проявляла себя только тогда, когда Гаэтан оставался в одиночестве. Вместе со старыми ранами открывалась и его тоска, давно уже не тревожная и смутная, а скорее угрюмая и тягучая, как влажное облако тумана над полем в предрассветных сумерках… Гаэтан много думал о своей жизни и пришёл к выводу, что, верно, вовсе не создан для любви. Такие, как он — всамделишные чудовища, — нацелены только на хамство, пьянство и убийство, и помышлять им о великой любви совсем не обязательно. Он пришёл к выводу — но о любви думать не переставал, сам себя костеря и одергивая, но украдкой, будто бы тайком отмечая для себя красивые синие глаза у девушки или вьющиеся золотые локоны у юноши… Порой засмотревшись на нежное пухлогубое личико хорошенького мальчика или девочки, он улыбался одними уголками губ, и тут же хмурел, вспоминая, что на полном плечике наверняка есть отметина. Казалось, что мир цвёл перед ним всеми оттенками красоты, а Гаэтан был чужим в этом вселенском саду и мог только наблюдать, как из набухших бутонов расцветают невиданной красоты цветы, не смея простирать к ним руки… Мирозданию не было до него никакого дела. …Людская ненависть отдавалась болью в израненной спине даже здесь, на промозглом сером полуострове, в сотне километров от той деревни. После того случая — Гаэтан не любил его вспоминать и оттого называл просто тем случаем, — на него ополчилось полстраны. За его несчастную бритую башку обещали дать столько золотых, сколько едва нашлось бы в казне самого богатого из баронов страны — и чернь, едва ли не приседая от счастья, скопом понеслась попытать удачи в борьбе со старым ведьмаком. Гаэтан чувствовал в глубине своей прогнившей души угрызения полумёртвой совести, но собственная жизнь была ему дороже — и оттого в одну из пыльных майских ночей он собрал немногочисленные пожитки и сбежал из страны на туманные продрогшие земли у самых холодных морей. Много страданий ему не посчастливилось пережить в своих лихорадочных скитаниях, но в конечном итоге он добился своей цели, заметя следы и осев на самом дне человеческой жизни, где его никто не знал и не горел желанием убить. Поначалу было тяжело, но Гаэтан выживал и не в таком дерьмище — и постепенно он прижился, мирясь с непролазной грязью осенью и весной, холодным летом и вечно серыми небесами, на которых лишь изредка появлялось озябшее солнце… Он смирился со всем, что подкинула ему его проклятая жизнь. Гаэтан понял в одну из бессонных ночей, что, скорее всего, здесь и умрёт, и с того времени начал беспробудно пить. Пил он и сейчас, сидя за разболтанным стулом в местной таверне. Холодный октябрьский ветер задувал из всех щелей, по углам серебрились тонкие нити паутины, а вокруг сидела такая рвань, что даже обнищавшему и униженному самим собой Гаэтану было противно на них смотреть… Это место было самым дном общества. Гаэтан приходил сюда, чтобы забыться. Он был слишком старым для того, чтобы сходить с ума от душевных терзаний и потому предпочитал «заливать глаза» паршивым пойлом, лишь бы не видеть, во что превратилась его жизнь. Здесь у него не было друзей или знакомых; он жил один на краю селения в старом деревянном доме и не хотел никого видеть, поскольку за годы жизни совершенно разочаровался в людях… Грохнув кружкой об стол, Гаэтан подпёр голову рукой и тяжело вздохнул. Расслабление не приходило. «Едрёна вошь, неужели я скоро совсем сопьюсь?», — он с тоской посмотрел на полупустую кружку, — «Ведь много выжрал уже… Курва, так и сдохнуть от пьянства недалече. Недавно вон старый Джеффри около церкви пьяный грохнулся, расколол черепушку и сдох, как пёс вонючий… Пора мне и честь знать.» Оттого, что Гаэтан в своих раздумьях глядел в заплёванный пол, он, верно, не заметил, как к нему подошли — и лишь когда поднял глаза, осознал, что больше не один. Перед ним стоял мужчина, худощавый, с причёской, как у северного дикаря; стоял шатко, чуть ухмыляясь… Видно было, что он крепко пьян. Правое плечо отчего-то кольнуло болью. — Ты кто? — угрюмо бросил Гаэтан, стараясь больше не смотреть в глаза незнакомца: отчего-то они вызывали странное чувство необъяснимой нежности и какой-то забытой тоски, — Я тебя здесь раньше не видел. — Я Ивар, — прозвучало шелестящим полушёпотом. Доски пола скрипнули и Ивар сел прямо перед Гаэтаном, беззастенчиво глядя ему в глаза, — Ивар Бескостный. Или Ивар Рагнарссон. — Ивар… — прохрипел Гаэтан со странным удовлетворением, словно пробуя чужеземное имя на вкус, — Ишь ты. Я Гаэтан. Чего ты тут делаешь, Ивар? — То же, что и остальные, — Ивар хитро оскалился, — Пью и разврат творю. — Какой ты откровенный… И что ж ты сегодня натворил, а? — из таверны уходить расхотелось. Гаэтан усмехнулся и подпёр голову рукой. — Пока ещё ничего, — Ивар быстро облизнул пересохшие губы и устремил взгляд на Гаэтана. В глазах его плясали бесы разврата и оргий, отчего правое плечо словно бы молнией ударило, — Но могу и с тобой натворить, если хочешь. Гаэтана словно кипятком ошпарили. Он сидел, не в силах шелохнуться и сам не понимал своей реакции. Дело было в том, что некоторые хмельные девки из таверн и прочих увеселительных заведений его точно так же зазывали с первого взгляда, но не взрослые же мужчины… Безусловно, Ивар ему понравился. Безусловно, он бы с ним потрахался — но чем-то пугал Гаэтана огонёк безумия у него в глазах… Такой и зарезать мог. — Сколько хочешь за ночь? У меня с собой немного, ты учти, — Гаэтан выразительно похлопал по кошельку и добавил многозначительно, — Если что, оружие у меня всегда при себе. Ивар неожиданно захохотал, хлопая ладонью по столешнице: — Ты собрался мне платить? Ты?! Мне?! — он едва не упал с лавки от смеха, — Ну и осёл, честное слово… Не сдались мне деньги твои! Гаэтан смущённо нахмурился и поднялся из-за стола, со строгостью, но некоим интересом в глазах поглядывая на Ивара: — Не ржи, ты не конь, хоть и с яйцами. Пошли. Он не знал, отчего так легко согласился — рассудок будто бы утонул в солёном яде глаз Ивара, — не знал, почему так сладко ныло правое плечо, но знал одно: никогда ещё в жизни он не видел кого-то, кто вызвал бы в нём такой фонтан чувств. … Последняя гроза в году застала их, когда Ивар, пройдя в дом Гаэтана, начал раздеваться. Вдалеке зарокотало, хлынул дождь — и тело Ивара осветила яркая вспышка молнии… В синем свете ночной грозы тело его показалось Гаэтану по-особому красивым. Грубо отсёсанное, иссеченое шрамами, сухое, как ветка старого дерева, оно было не плавным и не округлым, как у распутных девиц, но манило в стократ сильнее белых полных бёдер… Поцелуи были грубыми, дикими, как и весь Ивар. Он прикусил Гаэтана за ухо, как собака, играючи, кусал его за пальцы и за шею — а когда Гаэтан, томимый возбуждением, столкнул его с себя и вдавил в кровать, держа крепкой рукой за горло, часто задышал, едва ли не вываливая язык. — Псина, — прорычал Гаэтан, глядя в сумасшедшие глаза Ивара. Тот хмыкнул и прохрипел, охватывая массивный торс Гаэтана ногами: — Зато какая. Кровать скрипела под их весом. Гаэтан двигался поначалу медленно, словно пробуя нового партнёра, а потом остервенело задвигал бёдрами, погружаясь на всю длину… Ивар стонал сквозь сжатые зубы и царапал спину. Он выгибался под тяжёлым телом Гаэтана, кусал его за плечи, а когда настал пик ночного сладострастия, прикусил нижнюю губу до крови и первым излился себе на живот. Гаэтан впился ему в шею жёстким поцелуем, вдавил в кровать всем весом — и вдруг отстранился, наполнив Ивара своим семенем. Пот стекал у него по лицу крупными каплями. Ивар смотрел на него снизу вверх и чему-то улыбался одними уголками губ, а в окна бил дождь, и всё это казалось Гаэтану воплощением какого-то тихого неизмеримого счастья… Он сел на кровать рядом с Иваром, вздохнул и сказал с большой неохотой, будто бы не из необходимости, а из желания скорее прогнать ночного блудника: — Как дождь кончится, можешь идти. Я не держу. — Куда же я пойду? — Ивар сел рядом, и Гаэтан с удивлением отметил, что на его правом плече тоже нет пятнышка, — Ты бы ушёл, обретя, наконец, свою истинную пару? — Не издевайся ты, — буркнул Гаэтан недоверчиво, отводя обиженный взгляд, — У меня и пятна-то нет… — Как же «нет»? А это что? — и Ивар ткнул сначала в его плечо, а затем в своё, указывая на мелкую красную родинку, — У тебя точно такая же. Ты просто её не замечал… А я, знаешь, сразу что-то почувствовал. Я очень долго тебя искал, Гаэтан. Гаэтан, вдруг ощутив себя невероятным идиотом, широко улыбнулся и крепко обнял Ивара. Оправдались все ощущения и тайные порывы; он наконец-то обрёл того, о ком мечтал всю жизнь… За окном продолжили рокотать гром и сверкать молния. Счастье само пришло к нему после стольких лет безуспешной погони.