По ту сторону

всё это время я искал

дорогу обратно к тебе, верни меня в ту ночь,

когда мы встретились.

      За ослепившей все вокруг яркой, обжигающей роговицу своей невыносимой белизной, вспышкой, послышался раскатистый гул взрыва, звучащий одновременно и близко и далеко, отзывающийся нарастающим треском где-то внутри черепной коробки. Этот треск и яркие полосы света вызывали жгучую боль во всей голове сразу, и, Леви казалось, ещё чуть-чуть — и он непременно отключится, потому что взрыв прогремел чудовищно близко, не оставляя находящимся в повозке никаких шансов на выживание. Оставалось лишь надеяться, что не только он ощущает эту нестерпимую предсмертную боль, и что тот, о чьей смерти он грезил и ради чьего убийства жил все эти последние годы, тоже бьется теперь в необратимой агонии, или — лучше — оказался разорванными на окровавленные куски мяса, разлетевшиеся по кустам. Потому что… Леви не мог умереть, не выполнив данное Смиту обещание. И, если дело не сделано, он заключит сделку с дьяволом и восстанет из Ада, но доведёт обещанное до конца.       Это было последней мыслью, промелькнувшей в затуманенном разуме искалеченного капитана. Гул нарастал, заполняя собой все тело, не давая даже сделать вдох — приходилось пытаться понять, где находится рот и как его приоткрыть, чтобы сделать хотя бы один глоток пропитанного вкусом дыма воздуха. Способность соображать была практически утрачена, виски пульсировали, словно готовясь взорваться вслед за копьём, а треск, грохочущий в голове, продолжал причинять боль, от которой хотелось орать что есть мочи, но на это вовсе не осталось никаких сил.       А затем все затихло. И озаривший все пространство вокруг свет моментально погас, погружая Аккермана во тьму. Боль исчезла стремительно — словно ее никогда не было. Словно Леви не почувствовал, как расходится кожа на его виске и щеке, оголяя кровавую, пульсирующую рану, как осколок разлетевшейся повозки вонзается в его правый глаз, отдаваясь колющей болью и вставшим перед взором туманом, как кровь горячими струями стекает вниз, заливаясь за шиворот рубашки… Все это бесследно исчезло, растворившись в возникшей спасительной темноте. Теперь от ран не осталось и следа. Леви не чувствовал ни боли, ни запаха крови, ни даже единого звука. Абсолютная тишина казалась ему нирваной, а темень — убаюкивала, успокаивая и принося с собой давно забытое чувство безмятежности. Разум оставался затуманенным, а тело — совершенно расслабленным и лёгким, словно Аккерман не имел никакого веса или же парил в невесомости. Это чувство было похоже на полёт с УПМ, когда тросы, натянувшись, подбрасывают тебя вверх, к небесам, и ты, поймав поток ветра, — летишь, летишь, летишь…       Только теперь металлические нити не увлекали за собой вниз, заставляя перемещаться вперёд и маневрировать, входя в повороты, теперь же этот сводящий с ума, въевшийся в каждую клеточку капитана полёт казался Леви вечным. Аккерман не знал, сколько времени он провёл в этой невесомости и каким образом из неё можно выбраться, а, главное, есть ли из неё вообще выход. И нужен ли он ему — этот выход? Нужно ли встать, возвращаясь к миру, пропитанному войнами и кровью павших, миру, так яростно пытающемуся истребить их, изничтожить каждого, обратив в пепел? Мир, где не осталось практически никого, кто ждал бы его возвращения, роняя жгучие слёзы над обезображенным взрывом телом. Мысли, формируясь, становились текучими, исчезая, не давая и шанса зацепиться за них, понять…       И лишь когда впереди, далеко-далеко, на горизонте этой абсолютной темноты замаячил тёплый свет, показавшийся капитану таким манящим и необходимым, ему удалось совладать с собственным телом и даже, кое как сориентировавшись в пространстве, подняться на ноги, определив дорогу перед собой. Это не было осознанным желанием или сделанным выбором, как и чувство полёта, что он только что ощущал, показавшийся впереди свет просто казался… нужным. Леви знал, что должен идти к нему, чего бы ему это не стоило.       Дотронувшись до своего лица, там, где ещё несколько, казалось, мгновений назад зияла чудовищная уродливая рана, он не нащупал ничего — лицо было целым и чистым, как и одежда, в которую он оказался облаченным. А внутренний компас вёл его вперёд, пока мрак вокруг не преобразовался в тоннель, к выходу из которого он так спешил. По мере приближения Леви начал пытаться уловить очертания вида, ждущего его там, где виднелось тёплое сияние. И чем ближе он подходил, тем чётче видел застывший в мерцающем тумане силуэт, магнитивший его взгляд. Силуэт лучился золотистым свечением, не давая разобрать ни одежду, ни цвет волос стоящего впереди человека. Но Леви знал наверняка — этот человек ждёт его, Леви Аккермана, и ему нужно спешить, пока тот вовсе не раствориться в этих белых, сверкающих лучах.       «Неужели, — пронеслось в голове капитана, — это действительно конец? И этот человек — никто иной, как проводник на тот свет?».       Усмехнувшись собственным мыслям, внезапно ставшими такими ощутимыми, Леви подумал, что если бы он верил в Бога, то непременно бы решил, что это именно Господь ждёт раба своего для оглашения списка совершенных им прегрешений и определения его дальнейшей судьбы.       Но силуэт не принадлежал проводнику, как не принадлежал и хозяину Небесного Царства.       Сделав последний шаг, выведший его из тоннеля, Леви замер, вглядываясь в ставшую вдруг такой знакомой спину. Широкие плечи, исполинский рост… Неизменная белая рубашка, казавшаяся теперь не просто рубашкой — ангельской робой, излучающей это мягкое, манящее сияние.       И пока Леви, застыв, пытался решить, сошёл ли он с ума, начав видеть галлюцинации от изнурительной боли, оставшейся позади, или же просто спит, вновь видя его в своих мучительных сновидениях, человек обернулся.       — Леви, — просто сказал он и брюнет мог поклясться, что лишь произнесенное этим голосом его собственное имя тут же подняло миллионы мурашек, разбежавшихся по его телу.       Он не мог и мечтать, что когда-либо снова услышит до боли родной бархат низкого баса. Даже в самых цветных, жестоких из-за своей реалистичности снах Аккерман не слышал его голос. Командир всегда молчал, приходя к нему. А он не дышал, боясь спугнуть эти мимолетные, болезненные видения.       — Эрвин… — прошелестел ставшими вдруг внезапно сухими губами Леви.       — Леви, — повторил Смит, широко улыбнувшись.       Приподнял руки, протягивая ладони вперед в зовущем жесте, не сводя лучистого взгляда с представшего перед ним мужчины.       Сделав неуверенный шаг вперед, словно боясь, что возникшая перед ним иллюзия его агонизирующего мозга растает, исчезнув вместе с желанием оставаться в живых, Леви, замявшись, замер на мгновение, зажмурившись. А затем, не открывая глаз, помчал вперед, ощущая, как тёплый ветер обдувает его кожу, позволяя тому войти в порыв и, на миг оторвавшись обеими ногами от земли, оказаться пойманным сильными руками командира. Продолжая жмуриться, по-детски наивно, словно, если откроешь глаза, все пропадёт, растворившись, Леви ткнулся носом в обтянутую рубашкой грудь, тут же чувствуя, как до невозможности родной запах окутывает его с головой. Обняв капитана левой рукой, правую Смит положил на его голову, сразу же запуская пальцы в шелковистые чёрные волосы.       — Ты, — выдохнул Леви, почти сразу успокоившись в руках командира. — Ненавижу… Ненавижу.       — За что же ты меня ненавидишь? — мягко спросил Эрвин, продолжая поглаживать голову Аккермана.       — Не тебя, чертов остолоп, — голос Леви оставался приглушённым. — Себя.       — Почему? — Эрвин казался действительно удивленным.       Приподняв левую руку, он аккуратно обхватил длинными пальцами острый подбородок, приподнимая его, заставляя Леви оторваться от своей рубашки и взглянуть вверх — в небесно-голубые глаза. Только сделав это, Эрвин заметил, как осунулось уставшее лицо капитана, как тень оставшейся за их спинами войны пролегла в темных кругах под его глазами, боль в которых читалась так явственно, что Смит и сам словно чувствовал ее прямо сейчас. Физически. Давно забытое, былое чувство.       — За то, что не спас тебя, — хрипло ответил Леви, цепляясь пальцами за ткань командирской рубашки.       И в этом жесте было столько отчаянной нежности, страха вновь остаться покинутым и детской, наивной привязанности, что Эрвин ещё раз ощутил, как что-то невыносимо колет в его груди. Эта возникшая под рёбрами боль туманила рассудок своей реальностью, командир замер, пытаясь справиться с нахлынувшими на него чувствами, словно оказавшийся в его объятиях Аккерман стал причиной того, что он вновь мог что-то ощущать… Боль… И преданность. И любовь. Как давно сердце Эрвина не саднило, набирая обороты от переполнявших его эмоций, а в горле не вставал колючий комок, от чего в носу неприятно щипало, а глаза предательски увлажнялись соленой водой.       Как давно?… Кажется, прошло несколько сотен лет с их последней встречи у Шиганшины. И где же он, Эрвин Смит, был все эти бесконечно длящиеся часы, потерявшие для него всякий смысл? Как мог он остаться без серых глаз, смотрящих на него вот так, снизу вверх, потому что Леви всегда смотрел на него как на самого высокого человека в мире. Достойного человека. Человека с благородной целью. Человека, за которым капитан слепо шёл год за годом, не разбирая дороги, доверяя свою жизнь одним лишь приказам командира, движениям его бровей, взмахам рук, и… куда же эти приказы его завели? Бросили в одиночестве в разгар бушующей битвы, унёсшей с собой сотни жизней, искалечив его и без того израненную душу, оставив после себя только зияющие дыры, прожигающие все его существо.       Сколько лет?… Сколько же лет Леви ещё боролся, бросаясь на передовую, пытаясь достичь чужой мечты, выполнить идиотскую, никому уже ненужную клятву? Сколько лет он был один, прежде чем оказаться здесь, в объятиях Эрвина, в руках человека, ответственного за всю его боль и страдания? Смит подумал о том, что ему было бы всяко проще, если бы Леви ненавидел его, а не себя, и нёсся к нему не для того, чтобы упасть в объятия командира, а для того, чтобы хорошенько врезать тому по лицу.       Но капитан все ещё верил его рукам безмолвно и безусловно. Все ещё смотрел на него так — снизу вверх, потемневшими от страданий глазами, глазами, не верящими в то, что они сейчас видят.       — Это я не спас тебя, Леви, — глухо зазвучал голос Эрвина.       Склонив голову, Смит коснулся губами темной макушки. На секунду замер, закрывая глаза, чувствуя, как грудь Леви вздымается, касаясь его собственной. Затем, отстранившись, развернулся к капитану спиной, проходя вперёд. И в этот момент пейзаж, окружающий их двоих, предстал перед Леви в полной мере, когда свет, исходящий от Эрвина, разлился по раскинувшимся впереди обрыва, на котором они стояли, горам, освещая километры зелёно-желтых хребтов, простирающихся перед ними.       Леви застыл, пытаясь обвести взглядом все сразу, понять, где же он оказался и куда им теперь двигаться дальше. Он не мог сказать, был ли сейчас рассвет или, напротив, закат, но красный диск пылающего солнца на горизонте оставался наполовину скрытым за возвышающейся далеко-далеко вершиной горы, разливая впереди себя алое сияние.       Эрвин, подойдя к краю пропасти, опустился, садясь прямиком на землю, не отрывая взгляда от раскинувшегося перед ним зрелища, упиваясь увиденной красотой, остававшейся до этого момента скрытой светлой, сияющей дымкой, кажущейся ему бесконечным туманом, в котором командир бродил эти сотни долгих лет, длящихся лишь несколько мгновений. И лишь теперь, когда рядом с ним был Леви, он смог увидеть великолепие, окружавшее его все это время. Или же, напротив, это великолепие пришло сюда вместе с Леви — единственным человеком, рядом с которым Эрвин чувствовал себя живым и способным на любовь.       — Где мы? — спросил Леви, усаживаясь рядом с Эрвином, как бы невзначай касаясь лежащей на земле ладони командира, словно пытаясь убедиться, что тот состоит из плоти и крови, а не является очередной галлюцинацией его воспалённого разума.       — По ту сторону, — отозвался Эрвин, не отрывая взгляда от горных вершин.       — Ты все это время… — пытался понять Аккерман. — Ты ждал меня здесь?       — Нет, не здесь, — качнул головой Смит, умолкнув.       Леви вглядывался в профиль командира, взглядом вновь и вновь обводя волевой подбородок без намёка на щетину, орлиный нос, чуть дрожащие ресницы, обрамляющие глядящие вдаль голубые глаза, сиявшие, казалось, пуще прежнего, ярче, чем в те последние месяцы, что он провёл за стенами, когда привычные Леви искорки в его глазах сменились нечеловеческой усталостью и разочарованием.       — Законсервировали тебя здесь, что ли? — буркнул Аккерман, сощурившись, и тут же неожиданно добавил. — Я умер?       Эрвин, не шелохнувшись, медленно повернулся, устанавливая зрительный контакт с капитаном.       — Не совсем, — спокойно ответил он, но сердце его пропустило удар.       — Как можно не совсем умереть? — нахмурился Леви и в голосе его зазвучали знакомые Смиту нотки раздражения.       Брюнет терпеть не мог оставаться в неведении, а ещё больше не мог терпеть, когда ощущал себя неразумным ребёнком рядом с всезнающим Эрвином. Блондин улыбнулся.       — Не совсем — это когда ты ещё можешь вернуться, — объяснил он, протянув руку и потрепав капитана по голове.       Как многие годы до. Это была излюбленная Эрвином и нервирующая Леви привычка, без которой последний категорически не мог жить.       — Я могу вернуться? — уточнил Аккерман, почесав кончик заострённого носа.       — Да, — кивнул Эрвин, убирая ладонь. — Если захочешь.       — А ты, Эрвин, — Леви опустил взгляд вниз, на свои свесившиеся над пропастью ноги, — ты мог вернуться?       Смит молчал, вновь подняв руку и уложив ее на острую коленку капитана. Едва ощутимо огладил пальцами коленную чашечку, чуть сжимая подушечками пальцев, ощущая ими мягкую ткань любимых брюк Леви. Последний же завороженно наблюдал за действиями командира, чувствуя, как очередной рой мурашек пробегает по его телу, как тепло Смитовской ладони сливается с его собственным, оставаясь таким же реальным, как там, на той стороне, и почти забытым за эти прожитые годы без него.       Хотя, конечно, кого он пытался обмануть? Забытые? Аккерман, к его собственному сожалению, никогда не жаловался на память, и так и не смог забыть ни секунды, проведённой вместе с командиром. Эти воспоминания выедали его нутро чайной ложечкой почти каждую гребаную ночь, за исключением тех, когда он, обессиленный и вымотанный очередными стычками или ворохом сводящей с ума информации, отключался, едва успевая положить голову на подушку.       Эрвин молчал. Леви подумалось, что он просто наверняка не хочет ему врать, а не вернулся тогда только из-за сделанного Аккерманом выбора. Его можно было понять — кто же захочет возвращаться к человеку, совершившему такой важный выбор в чужую пользу? Тогда брюнету казалось, что он поступает правильно. Поступившись собственными чувствами и невыносимым желанием вернуть любимого человека к жизни, Леви думал, что дарует Смиту свободу, освобождая его от тяжелого бремени командира, взваленного на его плечи, от клейма дьявола, что ведёт новобранцев на смерть, от наивной мечты, которая наверняка обернулась бы одним разочарованием — и погасшим в голубых глазах огоньком надежды.                    Но что если… Что если сам Эрвин считал совсем иначе?       — Эрвин… — Леви накрыл рукой лежавшую на своей коленке ладонь. — Когда ты дал мне инъекцию перед выездом в Шиганшину, скажи. Ты ведь надеялся, что я использую ее на тебе, если ты окажешься на грани?       Задавая этот вопрос Аккерман больше всего боялся услышать действительно честный ответ, догадка о котором мучала его, заставляя непрерывно испытывать к самому себе жгучую ненависть, полыхающую в груди. Но Эрвин всегда был до чертиков честным и прямым человеком, и эта его прямота сначала была тем, из-за чего Леви хотелось хорошенько отделать красавчика-командира, а затем, когда ветер переменился, стала тем, ради чего капитан был готов бросаться навстречу смерти, рискуя собственной головой.       — Да, — честно кивнул Эрвин. — Я знал, что ты меня не отпустишь.       — А я отпустил, — констатировал Леви, сжав пальцы Смита.       Эрвин, вытащив руку из захвата капитана, задержал ее в воздухе, чуть склонив голову в бок.       «Вот и все, — сердце Леви сжалось. — Сейчас он скажет, что именно поэтому он решил тогда не возвращаться».       Но Эрвин, словно прочитав его мысли, обхватил ладонью щеку капитана, проведя большим пальцем по выделяющейся скуле.       — И в этот момент я понял, насколько твоя душа чище моей, — любовно улыбнулся он. — Именно потому что ты отпустил.       Взгляд пронзительных серых глаз буравил лицо командира.       — Я разочаровал тебя, Эрвин? — нахмурился Аккерман, готовый к любой казни.       — Никогда, — тепло сощурился блондин, не убирая ладони от лица мужчины.       — Но твоя мечта? — дёрнулся Леви, словно пытаясь убедить командира в том, что он несёт полную чушь. — Ты ведь так хотел узнать, увидеть то, что было скрыто в подвале.       Эрвин вновь покачал головой и лицо его оставалось удивительно спокойным и просветленным, словно он говорил не о собственной смерти, а о хорошей погоде или, как бывало прежде, об удачной вылазке за стены. Вылазке за стены… В подреберье Леви кольнуло. Их прошлая жизнь вдруг показалась ему такой далёкой и нереальной, словно ее никогда не было. Словно все это было сном и лишь настоящий момент рядом со Смитом был единственной существующей явью. Но голос Эрвина вырвал капитана из начавшихся было раздумий.       — Единственным, что я по-настоящему хотел увидеть перед своей смертью, были твои глаза, — признался он, погладив пальцами бровь Аккермана. — К черту подвал.       — Но как же? — встрепенулся Леви, дернувшись от его прикосновений. — Ты же ради этого стольким жертвовал все эти годы!       — Вот поэтому мне и следовало умереть в этой битве, Леви, — Эрвин убрал руку, вновь укладывая ее на землю.       Брюнет не нашёлся, что ответить. Эрвин снова знал о чём-то недоступном ему, Леви, видел то, что было неподвластно глазам Аккермана, ощущал этот мир совсем иначе, чем он сам. Эрвин оставался Эрвином. Тем самым, что когда-то давно поселился в его сердце, не спрашивая разрешения войти.       — Я не понимаю тебя, командир, — устало вздохнул брюнет.       — Не в первый раз, — усмехнулся Смит. — Я знаю, ты часто не понимал мои решения и терпеть не мог мое упрямство, но все равно всегда слепо шёл за мной, полностью доверяя мне свою жизнь.       «А я… — продолжил Эрвин про себя, — подвёл тебя, своего самого близкого человека».       Между мужчинами воцарилось молчание. Из тех, что они разделяли и раньше, темными вечерами, когда больше не оставалось слов — только выпущенные наконец на волю чувства, запрятанные глубоко внутри, чтобы не было больно, чтобы было не страшно ступить за ворота, и не было желания обернуться, ища глазами ту самую лошадь с тем самым всадником с развевающимся за плечами плащом разведки, надеясь найти, убедиться, что он все ещё здесь, с ним. Жив. Но такими тихими вечерами эта слабость была необходимостью — принадлежать лишь друг другу, пусть даже за переполняющими эмоциями непременно следовала боль, сжимающая два сердца от осознания тонкости льда, по которому они ходили.       И все же, их молчание стоило всего. Оно всегда стоило всего, заставляя их забыться, закрыть за собой дверь спальни, отрезав этот сумасшедший жестокий мир от их уютного уголка умиротворения и такой неправильной, нужной им обоим нежности. Раствориться в объятьях, в таком неправильно нежном тепле друг друга, вдыхать аромат одеколонов, листового чая и разгоряченной, обнаженной кожи, отмеченной десятками шрамов и рубцов.       — Я знал, что ты всегда видишь то, что неподвластно моим глазам, — тихий голос Леви прервал воцарившуюся тишину. — Рядом с тобой… Я чувствовал, что могу вообще все.       Смит глубоко вдохнул, шумно втягивая в себя воздух. Вот оно как. Хваленая Аккермановская преданность, выворачивающая душу наизнанку своей поразительной слепотой, своей безграничной верой и верностью, неподвластной даже самой смерти.       Эрвин, оперевшись о землю, поднялся на ноги, возвысившись над брюнетом. Аккерман, задрав подбородок, дабы видеть лицо командира, некстати подумал о том, что тому сейчас не хватает развевающегося за его спиной болотного плаща разведки. Тогда бы, может быть, все было бы как раньше. Хотя, конечно, как раньше уже быть не могло.       — Леви?       — Эрвин?       — Ты все ещё доверяешь мне? — Смит протянул мужчине руку, немым жестом приглашая подняться вслед за собой.       На мгновение замерев, Аккерман вложил свою ладонь в его, вставая на ноги.       — Всегда, — просто пожал плечами капитан, становясь перед Эрвином.       Засмотревшись на родное лицо, Смит перевёл взгляд в сторону — туда, где застывшее над горными вершинами солнце оставалось полыхать огромным круглым диском, на фоне которого, едва слышно щебеча, улетала вперёд стая крупных птиц, раскинувших сильные крылья, подхватывая поток прохладного ветра.       — Ты пойдёшь за мной? — прямо спросил блондин, сверкнув небесно-голубыми глазами.       — Сейчас? — уточнил Леви, пытаясь понять, о чем думает командир, глядя впереди себя.       Много лет он задавался этим вопросом, замечая, как Эрвин, устремляя взгляд вперёд, едва уловимо вытягивался, становясь выше, уголки его губ в такие моменты приподнимались, а в глазах зажигались искры. Он всегда видел то, что было доступно одному ему. И Леви шёл за ним, надеясь хотя бы однажды встать рядом, увидев то, что манило командира вперёд.       В эту секунду Аккерман вдруг в полной мере осознал сказанные ему когда-то давно слова Кенни. О человеке, чьими глазами он смотрел в будущее и о мечте, что заставляла его вновь и вновь склонять голову перед своим господином.       — Сейчас, — утвердительно кивнул командир.       — Но… — Леви нахмурился, вспоминая о том, что осталось там, по ту сторону тёмного тоннеля. — Эрвин? А как же мир? Человечество? Эта война?       — Война никогда не закончится, — повёл подбородком Эрвин, делая шаг навстречу к Аккерману, почти уничтожив образовавшееся перед ними свободное пространство. — А что до мира… Избавившись от боли, преследуемой меня в той жизни, я понял, что мой мир давным давно заключался в одном единственном человеке.       Леви, не моргая, буравил взглядом лицо блондина, словно пытаясь осознать услышанное, сказанное Смитом так просто, будто он говорил об этом каждый день вместо завтрака, обеда и ужина. Эти откровения, озвученные командиром всего разведкорпуса, долгие годы бьющимся за будущее целого человечества, казались такими неправильно искренними и настоящими, что Леви, не зная, как верно отреагировать на повисшее в воздухе самое, что ни на есть, признание в вечной любви, сделал крошечный шаг вперёд, приподнимаясь на носочки и вновь, как в первые секунды встречи, утыкаясь носом в Смитовскую рубашку.       — Ты правда пришёл за мной? — глухо спросил Аккерман.       — Мне нет покоя, пока я знаю, что ты — там, — руки Эрвина сразу же обвили тело Леви. — Остался наедине с этой войной, не выпускаешь клинки из рук, умываясь в новой и новой крови, рискуя каждую секунду ради моей мечты, что была не больше, чем детская наивная блажь.       Теперь это все было совершенно неважным для Эрвина Смита. Осталось за чертой, унеся с собой земные желания и стремления, захлопнуло дверь, разделив все на «до» и «после», оставив лишь одну неизменно важную константу в его жизни и смерти — и заключалась она в человеке, биение чьего сердца он сейчас ощущал, словно оно было его собственным.       — Я поклялся тебе, — поднял голову Леви, пронзительно глядя в светлые глаза командира.       — Ещё раньше ты поклялся всегда следовать за мной, куда бы я ни пошёл, — напомнил мужчине Смит.       Солнце, почти поднявшись, начинало сиять золотом, окутывая мерцающим свечением неизменный горный пейзаж, раскинувшийся под их ногами, напуская светлую дымку, казавшуюся растелившимся прямо в небе ковром, своеобразной дорогой к солнцу, проложенной прямо в воздухе.       — Эрвин? — Леви отстранился, выпрямившись.       Бросил нахмуренный взгляд назад, туда, где зиял черный вход в тоннель, откуда, Аккерман мог поклясться, начали доноситься стук десятка копыт, ржание запряженных лошадей, гам голосов, знакомых и не очень, неправильно дрожащий голос всегда улыбающейся Ханджи, улыбка на лице которой давно погасла вместе с огнём в карих, чуть безумных глазах… Он действительно мог вернуться. Нужно было лишь снова пройти этот путь, скрыться в тоннеле, коснуться безмолвной темноты, дать изнурительной боли пронзить своё тело, а крови — вновь стечь из образовавшихся ран, туманя рассудок и заставляя вновь вернуться на поле боя.       Нужно было лишь снова его отпустить. Снова дать их дорогам разойтись без надежды на какое-либо воссоединение. Снова научиться жить без искрящейся синевы глаз, сияющих ярче любой звезды на ночных небесах. Снова зачем-то остаться без него.       — Да? — голос Эрвина вырвал брюнета из раздумий.       — Куда мы направимся? — спросил его Леви, отворачиваясь от тоннеля.       — Вперёд, — лучезарно улыбнулся Смит, делая шаг в пустоту над обрывом, опираясь на воздух так просто, словно не видел в этом ничего особенного.       Сердце Леви ухнуло, дав страху на несколько мгновений овладеть собой. Но Эрвин, продолжая улыбаться, так и замер в воздухе — между землей и небом, слегка обернувшись одним только корпусом и протягивая Леви ладонь. Дымка, возникшая из-за вставшего на горизонте солнца, охватила его тело, словно растворяя командира в вечности.       Лишь ладонь, протянутая Аккерману, казалась реальной, самой, что ни на есть, настоящей, тёплой и нужной, зовущей вперёд за собой.       — Хорошо, Эрвин Смит, — серьезно кивнул Леви, вглядываясь в скрытое туманом лицо с сияющей на нем широкой улыбкой. — Я вновь пойду за тобой, даже если ты собрался отвести меня в Ад.       Медленно сдвинувшись с места, Леви осторожно занёс ногу над пропастью, словно нащупывая ботинком опору в воздухе. Следуя примеру Эрвина, он ступил вперёд, вновь ощутив то сладостное чувство невесомости и полёта, напоминающее об излюбленном Леви маневрировании на приводе, оставшемся где-то там, позади. В прошлой, наверное, жизни.       Капитану вдруг вспомнился далекий, подслушанный им разговор между Эрвином и Майком, едва только молодой Смит, вытащив Леви из Подземного города, привёл того на службу в разведку, ведомый своими, скрытыми для чужих глаз мотивами. Тогда он, отбиваясь от упреков Майка на тему доверия к озлобленному бандиту из трущоб, горячо защищал мелкого юнца, назвав Леви не просто выдающимся гением маневрирования, но и своими крыльями. Эти слова тронули кровоточащее от недавней потери близких друзей сердце Леви и тогда парень осознал, что в этом мире ещё был человек, способный коснуться его души. Человек, которому Аккерман действительно мог доверять, ведь Эрвин, без малейшей тени сомнения и настороженности, доверял ему, относясь как к равному.       Теперь же, усмехнулся собственным воспоминаниям Леви, это Эрвин стал его крыльями — крыльями, несущими его вперёд. На ту сторону. К теплу сияющего света.       — Не в этот раз, Леви, — покачал головой Смит, бросив многозначительный взгляд на протянутую им руку. — Теперь я хочу тебя из него забрать.       Дымка, окутав Леви, закрыла собой оставленный за спиной горный выступ, растворяя в тумане тоннель вместе с возможностью обернуться, сбежать, вернуться назад, вновь бросаясь с головой в пропитанный кровью мир, лишивший Леви Аккермана того единственного нужного ему человека, в ком заключался весь смысл его существования.       Человека, показавшего ему звездные ночи и рассветные утра, леса и поля, простирающиеся за стенами, человека, восхищенно наблюдающего за его полетами на приводе, улыбающегося так заразительно, словно Леви действительно был тем, кто заслужил его харизматичную улыбку и признание. Человека, доверяющего ему всю свою душу и все самые потаенные мысли, смешно утыкающегося по утрам в острое плечо, трепящего чёрные волосы, притягивающего к себе во сне, сжимая порой так сильно, что Леви едва не задыхался, заваривающего самый вкусный чай с чабрецом, который капитан так и не смог начать пить снова — теперь этот сорт казался ему невыносимо горьким, как чувство, поселившееся в его душе, когда пиджак командира перекочевал с кресла кабинета в личный шкаф Аккермана, сохраняя ещё долгие месяцы запах родного парфюма, от которого почему-то так часто слезились пустые, усталые глаза.       Ощутив пальцами тепло командирской ладони, Леви, обхватив ее, крепко сжал, словно говоря о том, что больше никогда не отпустит его от себя так надолго. Эрвин замер, обведя лучистым взглядом просветлевшее лицо Леви с разгладившимися вдруг морщинками, исчезнувшей темнотой под глазами цвета талого льда, налившиеся здоровым румянцем гладкие щеки.       Смит никогда не видел его таким свободным. Таким чистым. Таким… счастливым.       Разве что иногда, украдкой следя за спящим на соседней подушке брюнетом, беззащитно подложившим ладонь под изнуренное лицо, но, одновременно с этим, выглядевшим таким удивительно умиротворенным, что Эрвину хотелось уничтожить сразу весь мир, лишь бы ничто больше не тревожило сон капитана.       — Эрвин… — улыбнулся Леви, делая к нему шаг. — Спасибо.