Гвеннит

      Петунья из последних сил дошла до дивана, упала на него и зарыдала. Вернон обнял женщину, прижимая ее к себе, и только Дадли пока ничего не понял. Наблюдать горе маленькой семьи было физически больно. Миссис Грейнджер прижалась к мужу, пряча у него на груди заплаканные глаза. Она, как и муж, понимала, что именно случилось, и какая теперь будет жизнь у невинной девочки. Сколько раз они видели слезы в глазах родных больных детей… К этому нельзя, невозможно привыкнуть. Ведь за каждым страшным диагнозом — чья-то судьба, разбитые надежды, беспросветное будущее. А у некоторых нет никакого будущего, только мерцающие огоньки мониторов детской реанимации. Больницы вместо школы, может быть, самые добрые врачи и медсестры вместо родных рук…       — За что? Ну за что это ей? Она же ничего не видела, кроме этих больниц! — закричала Петунья. — Зачем нужна эта магия, если она не может вылечить мою доченьку!       Петунья Дурсль была хорошей женщиной, она, в первую очередь, восприняла все произошедшее, как наказание для дочери, но есть люди, которые считают болезнь ребенка наказанием для себя. Рушатся семьи, уходят считающие, что гробят свою жизнь рядом с больным ребенком… Так бывает. Но Петунья и Вернон Дурсль были хорошими, правильными людьми, они думали о ребенке. О девочке, что была им когда-то подброшена, но стала самой родной. Петунья обняла Дадли и плакала. Мальчик начал понимать, что случилось что-то плохое.       — Но ведь она жива, мама! Она будет жить! Неважно как, но будет! — воскликнул Дадли. — Или… нет? — закончил он шепотом.       — Будет, обязательно будет, — твердо сказал мистер Грейнджер.       Бывает так, что семья с больным ребенком остается в вакууме. Отворачиваются друзья, советуют «избавиться» родственники, даже родители. Этот вакуум пережить очень сложно, только воля и вера помогают в этом. Мистер и миссис Грейнджер поддерживали Дурслей, поэтому вакуум им не грозил. В этот миг они уже стали одной большой семьей. Потому что так правильно, а Грейнджеры всегда старались поступать правильно.       — Петунья, Вернон, Дадли, послушайте меня, пожалуйста, — обратился к ним мистер Грейнджер. — Девочка сейчас будет остро реагировать на ваше настроение, поэтому запомните, кресло — не катастрофа. Она дышит, разговаривает, улыбается. Значит — все хорошо. Вместе мы со всем справимся. Ей поможет справиться Гефест, но вы должны ее поддерживать. Никакой жалости! Понятно? Девочка не должна даже на секунду почувствовать себя тяжело больной.       — Мы постараемся, — проговорил Вернон. — Мы очень постараемся, да, дорогая?       — Да… — прошептала Петунья.       — Помните, что от того, как вы реагируете, зависит ее состояние, — сказала миссис Грейнджер. — Наедине с собой можете хоть истерику устраивать, но с ребенком — улыбка, тепло и поддержка.       — Хорошо, мы поняли, — сказала взявшая себя в руки Петунья.       Все возвращалось. Десять лет они боялись смерти доченьки от рака, и вот теперь, когда опухоли больше нет, опять… Все надежды, все планы…

***

      С улицы послышался веселый голос Гвен, что-то рассказывавшей Гефесту. Взрослые с надеждой посмотрели на дверь. Если девочка не плачет, а веселится, значит, не все так плохо, как они себе навоображали. Вот открылась входная дверь, в коридоре появились заснеженные, веселящиеся дети. Окинув внимательным взглядом гостиную и не найдя следы траура, Геф расслабился, пересаживая Гвен на стул.       — Ну чего ты, я и сама могу, — сказала улыбающаяся Гвен, когда мальчик начал ее раздевать.       — А я хочу вот так, неужели тебе жалко? — скорчил умильную рожицу, вызвавшую смех девочки, мальчик.       — Ла-а-адно, — протянула Гвен. — Тогда разоблачай мое высочество!       Петунья едва держалась, глядя на то, как мальчик раздевает ее доченьку, да так, что та сама не возражает, да с шутками, играя. Какая же сила духа у этого двенадцатилетнего мальчика, что уже перестал быть ребенком, взяв на себя ответственность за жизнь Гвен. Женщина просто замерла, пораженно глядя на разворачивающуюся сцену.       — Высочествам самим ходить нельзя, — заявил Геф, поднимая девочку на руки. — Потому что, а вдруг горошина?       — А что можно высочествам? — заинтересовалась девочка, будто не замечая никого вокруг.       — Высочествам можно все, кроме того, что вредно, а то попа болеть будет, — говорил улыбающийся мальчик.       — Не хочу, чтобы попа болела, — девочка поднесла пальчик к губам. — Значит… Буду послушной?       — Да, любимая, — мальчик нежно поцеловал носик девочки, отчего она смешно фыркнула.       — Дети, кушать будете? — спросила улыбающаяся от этой семейной картины миссис Грейнджер.       — Мы же будем кушать? — спросил Геф и, не дожидаясь ответа, кивнул. — Будем.       — А капризничать можно? — хитро улыбнулась Гвен.       — Только если пироженку не хочешь, — ответил мальчик.       — Ну-у-у-у, так нечестно, — протянула девочка.       — Честно-честно, — сказал мальчик. — Кто не кушает еду, тому не положено сладкое.       — А чуть-чуть можно? — жалобно спросила Гвен.       — Чуть-чуть можно, — прижал ее к себе Геф, отчего девочка замурлыкала.       Миссис Грейнджер едва сдерживала слезы, наблюдая эту семейную сцену. Ее сын и эта девочка уже были семьей, они уже решали свои проблемы, играли в свои игры, и совершенно неважно то, что они все еще дети. Она смотрела и видела безграничную любовь и нежность, что буквально вспыхивала искорками между детьми. Такое бывает очень редко, но бывает. И когда оно бывает, именно это — настоящее чудо, настоящее волшебство, а вовсе не махание палочкой.

***

      Когда все расселись за столом, Гвен начала радостно рассказывать про белочек, которых они кормили, про собачку, которая к ней прибежала. Она не играла, а была искренне счастлива. А пока она рассказывала, Геф ей подкладывал кусочки повкуснее, даже помогал поесть.       — Ну Ге-е-еф, — протянула девочка. — Я же высочество?       — Высочество, — согласился мальчик.       — Тогда я повелеваю, как высочество, — корми меня!       — А волшебное слово? — спросил Геф.       — М-м-м… — сделала вид, что задумалась, девочка. — Бегом? Нет? А, наверное, укушу? Тоже нет? Ну-у-у, тогда-а-а по-жа-луй-ста!       — Котенок мой, — с нежностью произнес мальчик, радуясь тому, что Гвен дурачится, а не плачет.       — А мы еще гулять пойдем? — спросила девочка.       — Обязательно и все вместе, правда? — Мальчик посмотрел на взрослых неожиданно серьезным взглядом.       — Правда-правда, — доброжелательно прогудел Вернон.       — Тогда мы перестаем капризничать, быстро доедаем и идем гулять, да? — спросил Геф.       — Да-а-а-а! — ответила ему девочка.       Так, играя, они покушали. Гвен, находясь среди любящих ее людей, просто выкинула из головы мысли о том, что с ней плохо. Доверяя Гефу, она отдала эти мысли ему, живя сегодняшним днем. Радуясь солнышку, снегу и мальчику рядом. И это было правильно.       Потом все оделись, со смехом и шутками посмотрев театральную пьесу под названием «торжественное одевание капризульки». И пошли гулять. Кресло сейчас катил Вернон, позволяя доченьке двигаться, держась за руку Гефеста. Вокруг было снежно, люди смотрели на эту большую семью, улыбаясь девочке, которая чувствовала себя сейчас самой счастливой и особенной на свете, и это было вовсе не потому, что она умеет колдовать, а потому, что ее любят, несмотря ни на что. Любят просто за то, что она есть.