nevermore

— Ты войдёшь в историю как диктатор, — сказала Яэ. В сознании Баал всплывают слова людей о том, какой жестокой и безжалостной она стала в своём стремлении к вечности. Немилостивый бог, холодная дева, королева, владения которой стоят на костях и украденных мечтах. Та, что окропляет кровью даже самый незначительный лучик надежды на светлое будущее. Издав бесчеловечный Указ об Охоте на Глаза Бога, она собственноручно вырывала каждое дарованное людям благословение и обрывала их связь с Селестией. Святость нуждается в защите, а Баал — единственная, у кого не дрогнет сердце сделать это. Но лишь потому, что его нет. — Отставка не входит в мои планы, — ответила она. — Да, я тоже так думаю, — мурлычет Яэ, выдыхая на её кожу.

***

Легенды Инадзумы увековечены чернилами на свежих листах, забальзамированы в историях, что сотнями книг разлетаются по всем островам. Яэ — хранительница каждой из легенд; она — та, кто усердно выполняет свои обязанности и неустанно следит за каждым шагом множества издательств, оберегая истории как зеницу ока. И эта преданность подобна поклонению. — Самое важное — сохранять воспоминания живыми, — однажды объяснила она, пробегая пальцами по корешку толстенного тома. — В ином случае, память сотрёт причину, по которой мы верили в правильность наших деяний. Баал была непосредственно знакома с этими историями. Она знала, что тэнгу — божественные хищные птицы, невероятно преданные предвестники войны; живое напоминание о неизбежности смерти, кружащей неподалёку. Она знала, что аякаши — призрачные змеи, нашедшие своё место на океаническом дне; подобно мстительным неупокоенным душам, некогда сгинувшим в этих водах, они преследуют каждого, кто бросает вызов морям. Но больше всего она знала о кицунэ — обманщицах, приходящих в обличие прекрасной женщины, легко соблазняющих и игриво превращающихся из демона в девушку, из лисицы — в ангела; кроме склонности к иллюзиям, у них ничего не было. — Ты прекрасно знаешь, что бессмертие — форма вечности, — сказала Яэ. — Однако в этом мире боги могут умереть, несмотря на все легенды, в которых их изображают истинно неприкосновенными существами. — Я не повторю ошибок своих предшественников, — уверенно заявляет Баал. — Они небрежно относились к своим обязанностям по поддержанию нравственности в этой стране. — Ты так благородна, Эи. — Яэ подходит ближе, опуская на стол ранее изучаемую ею книгу. Между ними ничтожное малое расстояние, что становятся заметны всполохи электрических разрядов. — Я рада, что ты не такая, как пишут в книгах. Не знаю, что бы мне пришлось с собой делать, если бы ты и правда была неприкасаемой. Тонкие пальцы скользят по кромке шёлкового кимоно Баал, словно спрашивая разрешения проскользнуть внутрь. — Что насчёт тебя? — глупо спрашивает Баал. — Ты тоже часть тех историй. — А я? — Тонкой кожей на шее Баал чувствует, как изогнулись в улыбке губы, выдыхающие: — Я всего лишь жрица. Кицунэ — лжецы, приносящие беды и ослепляющие красотой. Иногда Баал становится интересно, что было бы, если бы она размотала клубок лжи, что Яэ вшила в её тело. Да только было бы на то желание.

***

И всё же, что такое вечность? Бессмертие и божественность? Девичьи пальцы, обхватывающие твоё запястье? Её рот, мягким языком вычерчивающий знаки бесконечности на твоей спине? — Эи, — бормочет Яэ, слегка касаясь позвоночника, — ты всегда была такой сильной. Каково это иметь настолько крепкий стержень внутри? Сможешь ли ты сломать его ради меня? Её губы вновь прикасаются к одному из позвонков, заставляя всё тело под ними вздрогнуть от неожиданного электрического разряда. Баал, неспособная унять дрожь, хватается за простыни, крепко сжимая ткань в кулаках. Ей нужно держаться хоть за что-нибудь. Ей нужно удержать те крохи здравомыслия, что Яэ грозится вырвать из неё зубами. — Конечно же, ты сделаешь это, — смеётся Яэ. — Ты всегда меня слушаешься. И вот, она разрушает себя по воле улыбающейся девушки-демона. И вот, она уже свергнута с престола. Так и не надев короны. А что дальше?

***

— Знаешь, — задумчиво говорит Яэ. — Чжун Ли сказал, что, по его мнению, Инадзума — очень одинокое место. Она замирает, спрашивая: «Что ты имеешь в виду, говоря его мнение?» — Ох, Эи, — Яэ наклоняет голову чуть в бок, и на её лице смешивается невинность с хитростью — та самая двойственность, которую она гордо носит на себе. — Ты должна была понять, что он на самом деле не умер во время Церемонии Вознесения. Баал тут же поджимает губы. — Конечно же, я знала это. Скорее, я не думала, что ты пересечёшься с ним после того, что произошло. — Время от времени старые друзья должны друг друга навещать, особенно когда один из них инсценировал свою смерть. — И? — И его Сердце Бога увезли в Снежную. Вероятно, он заключил сделку, детали которой так и не раскрыл. Полагаю, у него ко мне недостаточно доверия. Однако это всё очень интересно, — бормочет себе под нос Яэ, слегка улыбаясь, — у Венти — украли, Чжун Ли — отдал. Значит, это вопрос времени, когда они придут за тобой, Эи. Интересно, что ты будешь делать, когда они окажутся здесь. Баал не может совладать с собой, вспоминая тот самый момент, когда лунный свет покрывал серебром волосы Яэ. Той Яэ, что одновременно была лисёнком и маленькой девчушкой. Той Яэ, по венам которой уже текла мистика кицунэ. Этих эфемерных существ прошлого, разделяющихся на духов-близнецов: зенко — доброжелательных и добрых, и яко — зловредных и опасных. И в такие моменты, как сейчас, Баал не может понять: на какой стороне Яэ. Эта Яэ, что, покачивая бёдрами, балансирует на тонкой грани между добром и злом, словно не решаясь переступить черту. И позже она сказала: «Что ты задумала, Яэ?», но умолчала о том, что ей действительно было интересно. «На чьей стороне ты, Яэ? О чём ты думаешь? Ты на моей стороне, Яэ? Ты хочешь на ней быть?» — Чжун Ли сказал, что страна — прямое отражение души Архонта, — Яэ протянула вперёд руку и заправила прядь волос ей за ухо. — Тебе одиноко, Эи? — В ответ она услышала лишь медленное, словно в попытке объяснить недалёкому человеку, напоминание: «Я — Райдэн Сёгун», на которое она лишь, широко улыбаясь, сказала: — Я знаю, ведь ты — моё творение.

***

Одиноко ли ей? Конечно. Давным-давно она была вырвана из девичества, и все моменты её человечности постепенно начинают напоминать сон, который память, умело орудуя ластиком, стирает. Давным-давно она бродила по песчаным пляжам, восхищалась просторами пурпурного моря, простирающегося между Инадзумой и Ли Юэ, и пыталась заглянуть за сверкающий горизонт, что охватывал все, на что хватало глаз. Все моменты, когда она, стоя под дождём, промокала до нитки, или пробегала утром по траве, чувствуя кожей прохладную росу, или лежала на песке, подставляясь под горячие солнечные поцелуи, — начинали казаться призраками. Навязчивыми и странными мыслями, что проскользнули в её сознание. Теперь же она сама заточила себя в тюрьме в своём же храме. Вечность: бесконечность, бессмертия, одиночество. Видите ли, всё это одно и то же.

***

— Прибыл путешественник, — сказала Яэ. — Чужестранец, способный подчинять элементы без Глаза Бога. Баал тяжело вздохнула. — Что ты будешь делать, Эи? Сможешь ли ты защитить то совершенство, что создала ради меня? Баал помнит легенду, которая сейчас отзывается внутри тревожными звоночками. Лисицы до самого конца не раскрывают своих секретов. — Конечно, смогу. Яэ улыбается и шепчет, слегка касаясь губами её бёдер: «Я люблю тебя, Эи. Ты — мой совершенный палач. Мой совершенный бог. Моя легенда, моя история, то, что я всегда буду помнить. И я буду скучать по тебе, когда тебя не станет».