Цветы

Цветы говорят на особенном, тайном языке, невероятно искреннем и открытом. И у каждого свой любимый, свой фаворит среди пестрых бутонов, и он отражает истинную сущность. Альберу не верил во все это, да и любить не умел - у него не было себя, чтобы что-то отдавать, слишком много раз терял. Но каждый раз, когда его спрашивали, без промедления отвечал - фиолетовые гиацинты, что растут на клумбе в королевском саду. Они означали королевскую власть, но также имели не всем известное значение - «прости меня» или «скорби» - слова, что Альберу хотел бы сказать своей матери, но слишком поздно. Пока не появился один рыжеволосый, ворвался, руша по пути все законы и традиции, взрывная и перекапывая старые устои, словно его ничего не волновало. Парень говорил, что его жизнь естественна, скорее всего, не понимая огромного значения этих слов для кронпринца. И тогда магнолии стали его вторыми любымыми, одинаково молочные, но у каждого разная сущность и воля пробивалась розовыми жилками, выделяя среди других. И это выглядело так естественно, словно так и должно быть. Чхве Хан любил ромашки. Они были такими обычными, но такими надёжными и родными, словно были рядом всегда, не умели врать - глупо, но он отчего-то это четко знал - и дарили спокойствие на душе - все закончилось, теперь нет войны, теперь нет нужды сражаться, теперь царит постоянство и одинаковые дни, переполненные светлым счастьем. И Чхве Хан не хотел бы ничего менять. Раон любил украшающие любую клумбу цветы, растущие почти везде, пробиваясь сквозь сухую глину и камни, украшая каждый свободный уголок: фиалки, незабудки, анютины глазки. Его даже порой могло огорчить их отсутвие в саду какого-нибудь высокомерного торговца или аристократа, что утверждал, что это слишком банально и грубо - таковых было много, они с человеком часто путешествовали по делам государственным, так и по не менее важным - развлечению и наслаждению все же наступившей жизни бездельника. Хонг купался в разношерстном, точно их семья, ковре цинний и бархатцев, и бережно срывал фрезии, чтобы потом наблюдать изящный букет в комнате лучшего в мире отца - ему плевать, что там шепчут за спинами, он свое мнение не изменит. Он любила розовые розы. Кто-то мог сказать, что слишком обычно для девочки, но она не была среднестатистической девчонкой, а её судьба в какой-то момент развернулась в совершенно новом направлении - из нищенки, брошенной вместе с младшим братом на попечение улицам и голоду, в окутанную заботой девочку из почитаемой герцогской семьи благодаря великому герою всех королевств. И розы идеально отражали её саму - прелесные и нежные, знак искренней любви, но покрытые жестокими шипами для неосторожного незнакомца. Самый древний на континенте дракон Эрухабен, все же выпивший из кувшина под напором семьи, неожиданно для него обретенной в последние годы жизни, которые он рассчитывал провести в умиротворение и спокойствии, отдавал предпочтение персиковым лепесткам душистого горошка, непонятно как оказавшегося на поляне у его пещеры, предположительно, в день их первой встречи, но проросший с укреплением их отношений будто в их подтверждение. И он обернул садом до сих пор приятных ему лаванд маленькие ростки, защищая от внешнего мира. Шеррит, нежно улыбаясь и продолжая поглаживать Раона по голове одной рукой, другой жестом указывала на белоснежные лилии, посаженные под окнами замка, контрастирующие с ним, но в то же время и то, и другое источали невидимый, но вполне ощутимый свет надежды во тьме отчаяния Леса Тьмы. Биллос, заметно преисполнившийся уверенностью после встречи с хаосом в лице паренька, беспардонно вырвашего всех их из отчаяния, словно не зная, что так нельзя, все же добился позиции главы гильдии Флинн, всегда провожал взглядом россыпь маленьких, но ярких цветков вербены. Они жили друг с другом в взаимовыгодном согласии, но не теряли яркости и уверенности в себе. Не отрываясь, кивал и повторял себе, что у него все получилось. Пасетон любил молочно-розовые азалии и в тайне выращивал их с трепетом в горшочках среди северных земель, где они бы просто так не прижились бы, Лок - нежные амараллисы с робкими венками багрового цвета, напоминавшего ему надежду, что спасла его семью, его самого и его веру. Дракон-полукровка, чья душа чудом и остатками воли цеплялась тонкими пальцами с разбитыми в кровь костяшками за ослабевшее тело, похожее на мертвеца, часто любил смотреть на лимонные энотеры, что росли на заднем дворе гостиницы, и думать, почему же отчаяние такое выделяющееся. Почему оно не может быть тихим и незаметным, как его сестра - печаль? Но каждый раз громко вздыхал и шёл на зов одного из разбойников, ставших ему коллегами. Витира и Литана, две королевы-воительницы, единогласно согласились на ирисах, Святой Джек смиренно выбирал гипсофилы, Ханна - китайский мышецвет, что напоминал ей её шрамы и прошлое, Розалин - орхидеи, такие же противоположные самим себе, как и она сама, Кейдж заявляла, что лучше любого цветка вырщенный ей в горшочке гриб кровавый зуб, подозрительно предупреждая, что красноватые капельки не вино - пробовать не стоит, а так - скромно утверждала она - болиголов. Даже в запустевшем, разрушенном саду Адина росли его последние отголоски - малиновые, лазурные, виноградные ипомеи, что обвивали руины, как тот своей ложью других, вплетая людей - живых, черт подери! - в свой венок интриг и безумства, фальшиво хороня память о забытом кошмаре, ярким пятном в безжизненной серости привлекая лишь ещё больше внимания. У всех была своя душа, свои предпочтения, свой «я», которого они бережно доверяли близким и швыряли острием в врагов. И всех и объядинял один паренек всего 20 лет со странно глубоким и взрослым взглядом для своего возраста, воплощение хаоса и безумных идей, ломающий все стереотипы, нарушающий правила, выходящий за пределы разумного, без тормозов и без оглядок. Тот, кто собрал потерянных и поднял их с колен, теперь гордо идущих за кроваво-красной, как кровь, которой он часто кашлял, шевелюрой. И они доверяли ему целиком и полностью. И у этого человека не было себя. Он отдал «я» на растерзание омуту отчаяния, от которого спас всех, кроме себя. И теперь внутри было пусто, только бокал для эмоций, с плескающимся на дне дорогим вином, гранатовой рекой по полю битвы разливающемуся. Но ему и не нужно, он собрал себя по частям из людей, ставших ему семьёй. Кейл, на невинный вопрос от детей, что плели всем красивые, пышные венки, сидя на поляне в тени деревьев, о любымых цветах, печально приподнимал краешки губ и, смотря куда-то вдаль невидящим взглядом, отвечал: «ликорисы».