you must remember this

Стив заполнил дюжину страниц грубыми набросками Солдата, перебрал коллекцию своих пластинок, вымыл засохшую в раковине посуду и так и не смог осилить первую главу «Бойни номер пять», прежде чем скрепя сердце позвонить Сэму. Он сидит за почти не используемым обеденным столом, постукивая карандашом по обложке альбома, пока слушает гудки. Он дважды едва справляется с собственным страхом и почти сбрасывает, прежде чем Сэм отвечает, хрипло и сонно. Стив бросает взгляд на часы. Черт, он вдруг осознает, что уже поздно.  — Сэм, привет. Я не разбудил тебя, нет?  — Не, все нормально, — отрицанию противоречит раздающийся тут же приглушенный зевок. — В смысле, да, разбудил, но я просто задремал перед телеком, ничего страшного. Сэм не просто говорит это, чтобы заставить его почувствовать себя лучше: Стив слышит неразборчивое бормотание телевизора на заднем плане, прерывающееся взрывами закадрового смеха. Тем не менее, Сэм должно быть изрядно вымотан, раз дошел до того, что засыпает на диване. Стив определенно может его понять, все эти недели метаний по стране в попытках отрезать оставшиеся головы ГИДРЫ до того, как они снова соберутся в монстра, отражаются даже на нем, а у Сэма нет плюшек вроде улучшенной сывороткой выносливости.  — Я могу перезвонить завтра, — виновато говорит Стив. — Это… это не настолько важно.  — Нет, все нормально, — теперь Сэм звучит более сосредоточенно, словно проснулся до конца. — Я в любом случае собирался звонить тебе с утра. Стив ставит локоть на стол и лениво перелистывает альбом, задерживаясь на набросках Солдата.  — Да?  — Да. Мы нашли утечку. Сначала в голове Стива появляется яркий образ капающего крана, а потом до него доходит, что Сэм, должно быть, говорит о человеке, который слил информацию об Арлингтонском рейде на ГИДРУ. Блядь, обычно он соображает быстрее.  — Уже?  — Угу. Как бы сложно было не найти, учитывая, что это был единственный работающий на Мстителей парень, который внезапно купил билет в один конец в страну без выдачи.  — И он даже не сообразил сделать это под вымышленным именем? — недоверчиво спрашивает Стив.  — Нет, Кэп, не сообразил. Ну, по крайней мере, у ГИДРЫ определенно не все так хорошо, раз уж они настолько на безрыбье.  — Ну, ладно. Рад, что с этим разобрались. Спасибо, что рассказал, — Стив закрывает альбом и сжимает пальцами переносицу. Он чувствует приближение головной боли. — Слушай, Сэм…  — Кто-то умер? Стив невесело смеется.  — Нет.  — Тогда почему это звучит так, как будто кто-то умер? Настолько мрачно, да?  — Никто не умер, Сэм. Я просто. Ты знаешь, это. Девушка. С которой я встречался? После этого Сэм молчит достаточно долго, чтобы Стив начал волноваться, что связь оборвалась. Но потом:  — Она не беременна, нет? Стив резко вдыхает и сглатывает одновременно, и почти давится собственной слюной.  — Что? — выдавливает он сквозь кашель. — Нет! Боже.  — Эй, просто проверяю. Такие вещи случаются, знаешь ли. Никто не защищен на сто процентов. Нет, если только второй человек физически не способен забеременеть, отмечает, но не говорит Стив. Он откидывается на спинку стула и немного вздрагивает, когда Носки внезапно запрыгивает к нему на колени, толкается головой в живот и начинает месить лапками бедро, впиваясь в него коготками. Он почесывает основание ее шеи и немного расслабляется, когда она начинает мурчать, ровно и успокаивающе.  — Никто не беременный, Сэм, Господи. Это просто, — Стив прочищает горло. — Ты помнишь, как я сказал, что это несерьезно? Сэм задумчиво мычит.  — Позволь мне угадать? Это вдруг стало серьезно? Стив вспоминает ощущение реальности, поворачивающейся вокруг своей оси, и сердце снова бьется в горле, а живот сводит, как будто это происходит снова, как будто Солдат прямо перед ним, и он второй раз за эту ночь должен взглянуть в лицо своим чувствам, словно одного — было недостаточно.  — Вроде того, — подытоживает Стив.  — Определи «вроде того».  — Я не… Я не знаю, Сэм, я… Я уже давно ни к кому такого не чувствовал.  — Да? И что плохого в том, чтобы позволить себе это чувствовать? Стив горько улыбается. Если бы только Сэм знал.  — Я не… — он вздыхает. — Из этого ничего не выйдет. Я даже не знаю… может, она…  — Не чувствует того же? — Стив издает совершенно жалкий звук в подтверждение. — Слушай, это отстой, когда ты в кого-то влюблен, а этот кто-то не отвечает взаимностью, но это просто иногда случается. Господь свидетель, это случалось и со мной. А вот в это Стиву сложно поверить, потому что, ну, кто в здравом уме не полюбил бы Сэма в ответ? Наверное, о вкусах не спорят.  — Да, — Стив снова вздыхает. — Да, я знаю. Прости, Сэм, я не должен был вываливать это на тебя. Ты не мой терапевт.  — Нет, — соглашается Сэм. — Но я твой друг. Ты знаешь это, да? Стив быстро моргает, в горле растет ком. Ему приходится дважды сглотнуть, прежде чем он может сказать:  — Да. Знаю. Спасибо, Сэм. Голос Сэма становится нежнее:  — Ты будешь в порядке?  — Не знаю, — честно отвечает Стив. — Но спасибо. Что выслушал.  — В любое время.  — Я тоже, знаешь? Если я тебе нужен, я прямо здесь. Сэм мягко смеется.  — Я знаю, чувак. Я знаю. Стив подпирает голову руками и массирует тупо пульсирующие виски:  — Думаю, я собираюсь ложиться. Увидимся завтра?  — В то же Бэт-время на том же Бэт-канале. И, эй, если бы ты хотя бы представил, что не можешь меня обогнать, хотя бы в чертовом сне, это бы помогло моему эго. Просто для информации. Губы Стива кривятся:  — Ладно, но только потому, что я тебе должен. Отдохни, Сэм, тебе это нужно.  — Кто бы говорил. Ночи, Кэп.  — Ночи. Сэм вешает трубку, и Стив со вздохом снова откидывается на спинку стула, зарываясь пальцами в густой мех Носков. Она свернулась клубочком у него на коленях и заснула, прикрыв розовый носик лапой. Стив смотрит в окно, уже зная, что ничего там не увидит. Даже если Солдат вернется, Стив не заметит его, пока тот не захочет. Стив переводит взгляд на Носки, чешет ее между ушами.  — Полагаю, теперь это только мы с тобой, кисонька. Носки приоткрывает один желтый глаз, потом разворачивается, как пружинка, и встает, потягиваясь. Стив пытается ее погладить, но она спрыгивает с колен и ускользает в коридор, снисходительно дернув ухом напоследок.  — Ну, блин, извините меня, — кричит Стив ей вслед. Непостоянная штучка. Он сказал Сэму, что собирается ложиться, и он ляжет. Но сперва он берет альбом и открывает его, листая до последней страницы, на которой он рисовал, прежде чем пойти перебирать пластинки. Зимний Солдат смотрит на него с листа, портрет, выполненный грубыми штрихами угля. Советская звезда на левой руке едва заметна, обведенные тенями глаза насторожены. Он без маски. Стив начал рисовать это, а потом остановился, пытаясь, но не способный представить, как Солдат выглядит под ней, прежде чем сдался и оставил портрет незаконченным. Нижняя половина лица Солдата совершенно пустая, ничего кроме белого листа там, где должны быть нос, губы и подбородок. Стив проводит большим пальцем по расплывчатым очертаниям челюсти Солдата, так же осторожно, как прикасался бы к Солдату в реальности. Он думает о тех двух предыдущих разах, когда чувствовал то же самое — думает о Пегги, думает о Баки — и сердце тяжело, горестно колотится в груди. Что плохого в том, чтобы позволить себе это чувствовать, в самом деле. Он откладывает альбом и закрывает лицо руками, зарываясь пальцами в волосы и сжимая, дергая, пока глаза горят и слезятся.  — Блядь, — бормочет он. Да. Это примерно передает смысл.

***

Миссис Мазур приходит забрать Носки на следующий день, цокая языком на темные круги вокруг глаз Стива, пока копается в своей огромной клетчатой сумке в поисках кошелька. Сумка бело-зеленая и в форме лягушки, и ее вид заставляет Стива улыбнуться впервые за… часы, кажется, но улыбка пропадает, когда миссис Мазур протягивает ему полную горсть двадцатидолларовых банкнот. К большому огорчению миссис Мазур Стив упорно отказывается брать деньги, и они несколько минут спорят об этом, пока Носки все сильнее волнуется в своей плетеной переноске, прежде чем прийти к компромиссу: миссис Мазур не станет настаивать на оплате, если Стив позволит ей приготовить ему достойный ужин. Она неодобрительно щурится, когда говорит это, словно знает, что с разморозки он выживал практически полностью на фастфуде и мясных нарезках. Стив, который, вопреки популярному мнению, знает, что полезно, пусть и нечасто следует этому знанию, быстро соглашается на ее условия. Миссис Мазур выросла в Гринпойнте, а если и есть что-то, чего не стоит делать любому здравомыслящему человеку, то это спорить с маленькими старыми леди из Бруклина. Он довольно скоро выясняет, что, когда миссис Мазур говорила, что собирается приготовить ему достойный ужин, она была чертовски серьезна. Стив сидит в ее уютной гостиной, играя с Носками, пока его восьмидесятилетняя соседка оживленно порхает по кухне, подпевая Синатре по радио в процессе готовки ужина из четырех блюд. Зубасто ухмыляясь (и это все ее настоящие зубы, как она гордо ему сообщает), миссис Мазур руководит Стивом, пока тот разбирается с густым томатным супом, селедкой в сливочном соусе, свиными котлетами в панировке с польским салатом на гарнир и наконец большим творожным чизкейком на десерт. Еды так много, что даже у той бездонной ямы, что заменяет Стиву желудок, оказываются свои пределы; когда он робко сообщает миссис Мазур, что больше не может, она просто ухмыляется шире и спешит упаковать остатки, отмахнувшись от предложенной помощи.  — Ты гость, дорогой, а гости не помогают по хозяйству. Просто сиди смирно. Ну, он, по крайней мере, должен убрать за собой грязную посуду. Стив встает, но его уже подстерегает Носки, которая пряталась под столом весь ужин, радостно подъедая все, чем он с ней делился. Она поднимается на задние лапы, кладет передние на колено Стива и мяукает. Стив почесывает ее пушистый подбородок, улыбаясь, когда она вытягивает шею и мурлычет.  — Не могу поверить, что говорю это, но, думаю, я буду по тебе скучать, маленькая стерва. Миссис Мазур, чей слух так же хорош, как и зубы, перестает перекладывать остатки салата в розовый контейнер «Tupperware», чтобы посмотреть на Стива через плечо.  — Не стесняйся заходить в любое время, дорогой. Носки определенно стала лучше к тебе относиться, и это случилось до того, как ты накормил ее свежей свининой. Стив краснеет, виновный по всем пунктам, но голос миссис Мазур звучит скорее весело, чем обиженно, так что скорее всего его не будут ругать. Носки забирается к нему на колени, тянется и осторожно трогает за подбородок, и Стив фыркает от щекотки.  — Знаете, мэм, я, возможно, поймаю вас на слове. Хорошего настроения хватает, чтобы дойти домой и убрать контейнеры с остатками еды в холодильник, но когда это сделано, он вдруг обнаруживает себя бесцельно бродящим по квартире, наполовину ожидающим увидеть Носки за каждым углом и отчаянно разочарованным, что ее там нет. И если отсутствие Носков не единственная причина его отчаянного разочарования — если плечи опускаются, когда он выглядывает в окно и не видит ничего, кроме пустой соседней крыши — ну, он не позволяет себе слишком сильно об этом задумываться. Все к лучшему, твердо говорит он себе. Он не знает, как справился бы, если бы увидел Солдата так скоро — так скоро после всего. Он бы скорее всего полностью облажался в итоге. Ему лучше так. Одному. Господи, он жалкая развалина. Предполагая (надеясь), что он почувствует себя чуть менее жалким, если займется чем-то кроме размышлений, Стив хватает альбом и карандаш и плюхается на диван, включив телевизор для фонового шума. Он останавливается на ТСМ и немного смеется, когда узнает экранизацию «Грозового перевала» тридцать девятого года. К слову, о размышлениях. Боже, Баки ненавидел этот фильм. Он никогда не стеснялся своего отвращения, однажды даже зашел так далеко, что назвал Кэтрин и Хитклифа «мудаками, которые заслужили друг друга». Хотя Стиву всегда вроде как нравилось. Конечно, Кэти и Хитклиф объективно ужасны — тем видом ужаса, когда не можешь не болеть за них даже в самые кошмарные моменты, — но истории не надо быть милой, чтобы быть убедительной. История просто должна хватать тебя за горло и не отпускать, пока не закончится, и если она действительно хороша, то останется с тобой надолго и после финальных титров. Сам Стив никогда не забудет захватывающее зрелище Кэтрин и Хитклифа, вместе бродящих по английским торфяникам, воссоединившихся после смерти. Возможно, он попытается нарисовать это. Одно определенно: что бы и кого бы он ни рисовал — это не будет Зимний Солдат. Стив нарисует Кэти и Хитклифа, или, может быть, Сэма и Нат, или даже Фьюри и Хилл. Чего он точно не будет делать — так это сводить себя с ума, пытаясь заполнить пустоту на месте, где должна быть неизменная маска Солдата. Стив устраивается поудобнее и открывает альбом, решительно пролистывая наброски Солдата, пока не найдет чистую страницу. Все еще думая о Кэти и Хитклифе и их мрачных торфяниках, он подносит карандаш к бумаге и начинает рисовать. Когда Стив теряет себя в подобии транса в процессе создания чего-то из ничего, он мысленно возвращается ко всем людям, ко всем местам, которые рисовал на протяжении долгих лет, заполняя свои альбомы воспоминаниями, как другие заполняют дневники. Он вспоминает ночь в Австрийской глуши с Баки и Гейбом Джонсом, вспоминает, как они делили пачку «Лаки» на троих и прикрывали ладонями от дождя тлеющие кончики сигарет. В какой-то момент Стив вытащил из кармана помятую записную книжку и набросал портрет Гейба, со сдвинутой назад каской и наполовину выкуренной сигаретой, свисающей из уголка рта, сидящего у разобранного передатчика SCR-300. У Гейба было хорошее лицо, Стиву нравилось его рисовать. Ему нравилось рисовать всех Воющих. А еще был Баки, которого Стиву нравилось рисовать даже слишком сильно, до той степени, когда он заставлял себя делать это реже просто на случай, если кто-то заметит, сколько места занимают портреты Баки в его блокнотах, и придет к очевидному выводу. Навряд ли бы армия выгнала Капитана Америку с голубым билетом, но они бы, блин, определенно нашли способ разделить их с Баки, если бы знали, что Стив — квир для него, и не имело бы никакого значения, что Баки не чувствовал того же. Все, что их волновало бы — задавить неестественные наклонности Стива в зародыше. Стив жует карандаш, представляя, что вместо этого жует кончик сигареты. Он в последний раз курил еще до «Валькирии» и изо всех сил старался не возвращаться к этой привычке, но он так близок к тому, чтобы сказать: «А, нахуй!» — и сходить до ближайшего «Севен-Элевен» за пачкой чего-то самого дешевого. Они больше не продают в Штатах «Лаки Страйк», так что ему придется довольствоваться «Кэмел» или, может, «Мальборо», хотя «Мальборо» рекламировали, как «дамские» сигареты, когда рос Стив. Глупо, если подумать: сама идея, что сигареты подходят какому-то конкретному полу, просто потому что у них более мягкий вкус и фильтр. А еще Стив не может заболеть, так что «Минздрав предупреждает» — все равно ничего для него не значит. Конечно, это отвратительная привычка, как ни крути, и его домовладелец запрещает курить в здании под угрозой выселения, так что Стиву пришлось бы ходить на пожарную лестницу или на крышу…  — Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Стив резко вскидывает голову, карандаш перестает скользить по бумаге. Хитклиф стоит у смертного одра Кэти со слезами на глазах, его голос охрип от сдерживаемых эмоций.  — Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки бродят порой по земле! Грифель трещит, Стив слишком сильно прижал карандаш к бумаге, и кончик крошится от давления. Задыхаясь, он роняет бесполезный карандаш, вскакивает и неуклюже от нарастающей паники нащупывает пульт. Нет, нет, он, блядь, не может это слушать.  — Будь со мной всегда… прими какой угодно образ… Сведи меня с ума, только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти… Стив хватает пульт и быстро нажимает большим пальцем на кнопку выключения; экран темнеет со слабым мерцанием статического электричества, обрывая Хитклифа на полуслове. Стив падает на диван, тяжело дыша, прижимая пульт к сходящему с ума сердцу. Боже. Боже. Скрипит окно. Стив резко выпрямляется, пульт и альбом падают на пол. Боже, блядь, можно ему ебаную минуту передышки? Видимо нет. Тяжелые ботинки Зимнего Солдата ударяются о деревянный пол, и окно закрывается. Сглатывая, Стив наклоняется подобрать альбом и пульт, и к моменту, когда он выпрямляется, Солдат уже стоит перед телевизором и внимательно осматривает квартиру Стива запавшими глазами. Сердце при виде него взлетает в горло, а потом камнем падает в живот. Теперь Стив осознает, что наполовину надеялся, что прошлая ночь была случайностью, что он неправильно понял собственные чувства, что, чем бы это ни было, оно ушло, просто исчезло с рассветом, как утренний туман в лучах солнца. Эта надежда разбивается в тот момент, когда он смотрит на Солдата, потому что это — эта гребаная эмоциональная катастрофа — никуда не ушло. Оно все еще здесь, стоит как кость в горле у Стива и душит его. Солдат заглядывает ему в глаза, и Стив немедленно натягивает на лицо спокойствие. Все нормально. Он сможет с этим справиться. Солдату не надо знать о его гребаных чувствах. Просто веди себя естественно, Роджерс…  — Где Носки? Стив открывает рот. Закрывает. Открывает снова.  — Прости? Солдат на несколько секунд скрывается на кухне, возвращается. Он наклоняется, проверяя под тумбой телевизора, затем выпрямляется, хмурясь.  — Я не могу ее найти, — говорит он, выглядя явно раздраженным, что все его супер-шпионски-убийственные навыки не помогли найти ленивую домашнюю кошку с мозгом, размером с горошину. — Она в твоей спальне? Стив кладет альбом на журнальный столик с чуть большей силой, чем необходимо. Какого черта он внезапно так разозлился?  — Ты не можешь ее найти, потому что ее здесь нет. Ее забрали домой. Извини, что разочаровал. Солдат оглядывает Стива, оценивая его.  — Ты раздражен. Стив находит дырку в футболке. Этой футболке всего месяц, и он надевал ее, может, пять раз. Теперь действительно не делают качественные вещи, да?  — Я в порядке.  — Ты лжешь. Стив стискивает зубы, хватается за край футболки и растягивает дырку шире и шире.  — Я не лгу. Он даже не пытается звучать убедительно и не уверен, счастлив или разочарован, когда Солдат не начинает называть это чушью и спорить.  — Кто-то был здесь? Стив поднимает взгляд на Солдата: тот снова осматривает квартиру, словно ожидает, что друзья Стива выпрыгнут из ниоткуда и накинутся на него в любую секунду. Рука на бедре сжимает рукоять ножа. Стив подавляет очередной всплеск раздражения. Солдат все еще не доверяет ему, не полностью. Разве он уже не доказал свою лояльность? Что еще надо сделать?  — Что? — говорит Стив. — Нет.  — Я слышал голоса, перед тем как вошел.  — Знаешь, ты мог бы попытаться звучать хоть чуть менее похоже на сталкера, — сухо говорит Стив. — И ты слышал телевизор. Я смотрел фильм. Солдат расслабляется… или, по крайней мере, отпускает нож.  — Какой фильм?  — «Грозовой перевал». Это экранизация книги, думаю, она у меня где-то есть. Если найду, я дам тебе почитать, — великодушно добавляет Стив, решив доказать им обоим, насколько он не-раздражен. Солдат просто пялится на Стива, но вес его немигающего, тяжелого взгляда ощутимый, как рука на горле. Стив ерзает, борясь с надуманным желанием потрогать шею и проверить наличие синяков.  — Так, — начинает Стив, но колеблется. — Эм… Солдат делает шаг вперед, и Стив садится прямее, пульс ускоряется… но вместо того, чтобы обойти журнальный столик, Солдат забирается на него, идет прямо по нему, словно его вообще не существует. Стив вжимается в диван, чувствуя себя добычей.  — Не мог бы ты так не делать? — Стив хочет звучать раздраженно, но получается скорее придушенно, словно воображаемая рука на горле сдавливает трахею титановыми пальцами. — Ты сломаешь мой журнальный столик. Но столик должно быть крепче, чем кажется, потому что он только немного проседает под всем весом Солдата и распрямляется с облегченным скрипом, когда его ноги касаются пола. Но Стив не получает и шанса это прокомментировать, потому что в следующую же секунду Солдат скользит к нему на колени, словно именно там его место, прижимает бедра к дивану, не позволяя двигаться. Он кладет руки на спинку, запирая Стива в импровизированной клетке собственного тела, и наклоняет голову, заглядывая Стиву прямо в глаза, так невозможно близко, а его собственные глаза — темные и непроницаемые, как тонированное стекло. Стив сжимает ткань футболки до побелевших костяшек, откашливается:  — Эм. Знаешь, неважно. Это просто кусок хлама. Я купил его за двадцать баксов на дворовой распродаже и совершенно уверен, что меня обманули. Солдат не обращает внимания на бессвязное бормотание Стива, но в этот раз Стив не против, что его тупо игнорируют. Солдат гладит его по линии челюсти, грубые от мозолей пальцы согреваются на коже.  — Ты расскажешь мне, что тебя беспокоит или нет? У Стива перехватывает дыхание, потому что Солдат звучит так похоже на Баки («Что забралось к тебе в задницу и там сдохло, а, Роджерс?»), что Стив снова чувствует, словно его душат, словно он опять на хеликэрриере, а Солдат сжимает его шею, крича, требуя ответа, почему Стив не сопротивляется. Но это так неправильно, сравнивать их двоих, особенно сейчас, так что Стив закапывает оба воспоминания поглубже и фокусируется на вопросе Солдата. Он раздирает подол футболки, мысленно споря с собой, а потом вздергивает подбородок и твердо встречает взгляд Солдата. «Ты действительно хочешь знать, что меня беспокоит? Ладно, я расскажу тебе, что меня беспокоит. Я охуенно милый с тобой, и это похоже на то, что меня режут заживо, потому что я чувствую, что предаю человека, который вообще никогда меня так не хотел, и худшая часть всего этого — это то, что я вообще не знаю, хочешь ли ты от меня чего-то большего, чем секс. Даже если ты хочешь, что из этого вообще может выйти? А еще я ревную к кошке, которая на днях двадцать минут пыталась поймать свой хвост, потому что слишком тупа, чтобы осознать, что он из нее растет. Ну что, ты, блядь, счастлив, или мне продолжать проворачивать чертов нож в ране?» Это то, чего Стив не говорит, несмотря на то, что слова просятся на язык, набиваются во рту, словно вода перед плотиной, умоляя их выпустить. Он так сильно хочет все это сказать. Но он не говорит, и на самом деле он говорит:  — Ничего, — Солдат резко, нетерпеливо выдыхает через нос. — Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться, — исправляется Стив. — Просто оставь это, хорошо? Пожалуйста. Голос срывается на «пожалуйста», а рука Солдата все еще у его лица. Он снова оценивающе смотрит на Стива.  — Ладно. Стив отводит взгляд, просовывая большой палец в дырку на футболке. Нитки рвутся, и холодные, состоящие из металлических сегментов пальцы, отводят руку Стива, прежде чем он успевает порвать футболку полностью. Стив смотрит на Солдата, Солдат спокойно встречает его взгляд. Стив колеблется, но все же берет Солдата за руку, хватая его так, как не смог схватить Баки. «Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня!» Нет. Не делай, блядь, этого с собой. Стив переводит дыхание. Позволяет этому отступить.  — Так, эм. Что именно ты здесь делаешь? — Солдат напрягается, и Стив торопливо добавляет: — Нет, я не возражаю, мне просто… интересно. У тебя есть для меня информация? Теперь это Солдат отводит взгляд:  — Нет. Стив облизывает губы и почти чувствует вкус пота и оружейной смазки в воздухе.  — Нет?  — Ты не расслышал меня в первый раз? В защиту Стива, Солдат близко, и это… отвлекает.  — Если ты здесь не по делу, то зачем ты здесь? Это был бы не первый раз, когда Солдат пришел просто так, но Стив хочет… что? Чтобы Солдат признал, что хотел увидеть Стива? Чтобы сказал, что скучал по нему? Конечно, Солдат не говорит ничего из этого, не то чтобы Стив вообще ожидал обратного. Солдат судорожно, однобоко пожимает плечами, одно тяжелее другого:  — Мне было больше нечем заняться, — почему-то Стив начинает ухмыляться. Солдат полностью разворачивается к нему, хмурится. — Сотри это чертовски тупое выражение со своего лица. Стив не стирает это чертовски тупое выражение со своего лица:  — Или что? Солдат склоняется ближе, достаточно близко, чтобы — если бы не маска — Стив мог бы почувствовать дыхание на своем горле. Дыхание и, возможно, край зубов.  — Или я его сотру. Головокружительный жар вспыхивает в животе, раскрашивает лицо Стива розовыми пятнами. Солдат замечает, потому что он замечает все, прослеживает дорожку румянца темным, алчным взглядом. У Стива перехватывает дыхание, и Солдат замечает это тоже. Рука опускается с лица к горлу, большой палец прижимается к пульсирующей жилке. Стив очень остро осознает вес Солдата на собственном паху и держится очень, очень неподвижно.  — Эм, — Стив отпускает руку Солдата и зарывается пальцами в диванную подушку, чтобы не наделать глупостей: вроде схватить Солдата и перевернуть их. — Ты знаешь, я мог бы… я мог бы попросить у миссис Мазур разрешения как-нибудь взять Носки к себе в гости. Если ты… если ты хочешь. Солдат поднимает голову. Морщит лоб.  — Зачем? Стив пожимает плечами, слабо, потому что, если двинуться сильнее, он прижмется к Солдату, потрется об него, и это последняя вещь, которая нужна, пока он, черт возьми, пытается думать.  — Потому что она делает тебя счастливым. Разве этого недостаточно? Солдат приподнимается с широко раскрытыми глазами, он смотрит на Стива сверху вниз, будто… ну, будто ответ Стива — последнейшее, что он ожидал услышать. Нет, будто ему никогда и в голову не приходило такого ожидать. И вот тогда — это приходит в голову Стиву. Что он, наверное, первый человек, который вообще захотел сделать Солдата счастливым — не в попытках манипулировать или удержать его в рамках, а просто чтобы сделать его счастливым — и сердце снова разбивается из-за этого парня. Хотя он пытается не дать этому отразиться на лице. Солдат бы только возненавидел его за это, и самой мысли достаточно, чтобы Стив почувствовал легкую тошноту.  — Я… — Солдат смотрит вниз, его большой палец нервно потирает Стиву шею. Голос сдавленный, словно слова царапают ему горло. — Ладно. Я думаю, это было бы… хорошо. Теперь Стив рискует прикоснуться к Солдату, нежно, проводя руками по бедрам, прежде чем остановиться и оставить их там.  — Хорошо, — мягко говорит он. — Я поговорю об этом с миссис Мазур, ладно? Солдат неестественно спокойно кивает. Стив дразняще улыбается ему.  — Полагаю, пока тебе придется обойтись только мной. Извини за это. Солдат усмехается:  — Конечно, — рука опускается ниже, пальцы скользят по рельефу груди Стива. — Потому что это так чертовски тяжело. Все еще улыбаясь, Стив откидывает голову на спинку дивана и закрывает глаза. Солдат целует его, одной рукой прикрывая глаза, пока другая лежит на щеке, и Стив не думает о призраках в торфяниках или о людях, которых потерял во времени, и трагедиях. Он не думает о Баки с протянутой рукой, до которой не может дотянуться. Это только рот Солдата, горячий, жадный и живой, напоминающий, что Стив тоже жив. Что он не умер на дне той пропасти вместе с Баки, и не важно, что так казалось. Но даже сейчас Стив знает, что это временная передышка. В конце концов призраки вернутся и снова будут преследовать его. Они всегда возвращаются.