Стерва моего придурка

***

— И теперь она игнорирует меня второй день, — разочарованный вздох Хосока закончил его длительный монолог. Облака ароматного дыма, выплывающие воздушными лентами с губ Юнги, медленно растворяются в душной комнате. По правде говоря, он понятия не имеет, какого вкуса на этот раз электронная сигарета: вроде грейпфрут, а вроде и виноград. Из-за алкоголя вкусовые рецепторы перестают функционировать, как им положено, но мысли, к его удивлению, придерживаются строгого порядка и аккуратно раскладывают всю ту информацию, сказанную другом за этот ленивый час, по полочкам, чтобы на утро ненароком не забыть. Всё, чем делится с ним Хосок, для него важно: все переживания Чона, проблемы, радость, грусть — тесно связаны с Юнги. Он как губка впитывает в себя чужие эмоции, и по мере возможности старается поддержать и помочь. А возможностей, чтобы подставить своё плечо нуждающемуся, у него сполна хватает. Пусть даже каждая их встреча начинается с той темы, что Хосок и его девушка который раз поссорились, Юнги всё равно внимательно выслушает. И сейчас история друга повторяется, только локация другая и сюжет немного изменён, но одно остаётся прежним — истерики Наён, той самой пассии Хосока, чьи возмущения возникают по поводу и без. На этот раз причиной их междоусобицы стала кошачья шерсть на чоновской одежде, на которую у той, оказывается, аллергия. Соответственно разросся скандал, так как Хосок, по словам девушки, не удосужился даже запомнить данный факт, хотя в действительности он никогда его и не знал. Ситуация смехотворная. Но все, кроме самого Хосока, догадались бы, что ей нужно было спихнуть вину на доброго парня, который всегда молчаливо признаёт своё поражение, однако Наён извинений было, по-видимому, недостаточно, вот и приходится ей ломаться сейчас и ждать от Чона ещё большего внимания. А тот ведь его преподносит, но в ответ получает ничего. Логика Наён, в кавычках, потрясающая. Юнги бесит эта девушка, что он не постесняется снова повторить другу. — Как же меня заебала Наён, — громко вздыхает Мин, из-за чего фруктовый дым покинул его лёгкие и быстро растёкся в воздухе. Хосок привык слышать это и не обижаться на чужую откровенность, потому только тихо делает глоток соджу, морщась то ли от противной жидкости, то ли от насыщенного запаха дыма. Пусть тот и сладкий, но дыхательные пути раздражает. Юнги считает его неженкой из-за непереносимости никотина в любой его форме. — Я надеюсь, что ты прекратишь ей названивать, и она хоть когда-нибудь первая пойдёт к тебе на встречу. — Она не сделает этого, — Хосок хмыкает, и следом по стенкам его горла разливается глоток дешёвого алкоголя. Тишина не то, чтобы неловкая, но она напряжённая, захочешь и сможешь пальцами её нащупать, вылепливая фигуры. Юнги искренне желает понять своего друга, хочет разобраться в том, что того так привлекает в этой девчонке. На данный момент, из-за слов Хосока в нём бурлит недовольство, перетекающее в лёгкую злость на того человека, по вине которого Чон сейчас в таком подавленном состоянии. Снова. Словно этому нет конца. — Раз так, почему бы тебе это не прекратить, — Юнги как-то уже намекал на это, но в нём ещё цветут надежды, что друг всё же одумается, повтори он это. — Расстанься с ней. В комнате по-прежнему душно, а окно открыть — лень с дивана вставать. А ещё в помещении остаётся так же тихо. Чего и требовалось ожидать — как об стенку горох. Его Хосок не слышит, как будто эти слова для него вне зоны понимания; какие-то помехи в наивной голове мешают проанализировать чужой совет. Очевидно, что друг не станет рушить отношения, что так усердно пытался создать эти годы. Не так быстро. Все встречаются с такой проблемой, как постоянные ссоры, и Юнги бы понял это, но ему кажется, что полгода уже слишком много. Трудно не заметить, как Чон старается всё исправить, но отдачей от его половинки и не пахло. Но даже так Хосок не хочет видеть очевидного. Судя по всему, она ему дорога. Юнги от этих мыслей грустно усмехается. Раз его друг хочет и дальше иметь дело с Наён, пусть так оно и будет. Мину остаётся всего-навсего быть рядом. Никому бы не хотелось в свою сторону слышать упрёки, вместо нужной поддержки. Поэтому Юнги на своём диване поворачивается к гостю с самой доброй улыбкой, имеющейся у него в арсенале эмоций. — Не тухни, мы оба знаем, что когда она успокоится, вы снова побежите на дурацкое свидание. Он придвигается к хосоковскому тёплому телу и закидывает свою правую руку тому на плечо, притягивая к себе ближе. Чон в свою очередь покорно поддаётся силе хёна и боком валится в его сторону, при всём этом следя, чтобы бутылка вдруг не опрокинулась на недавно купленную мебель Мина. Вероятнее всего, из-за выпитого у Хосока расплываются бесстыжие мурашки, когда его друг соприкасается своим виском с его блестящей щекой. Походу, действительно перебрал, раз так раскраснелся. На самом деле, редко бывало такое, что Юнги разрешает себе тактильничать, потому что боится не остановиться, чего Чону знать не обязательно. Но обоим этого не хватало: Хо нуждался в заботе и понимании, а Юнги в том, чтобы тот всё это получил. — Пообещай мне, мой драгоценный придурок, — парень в его руках на это прыскает, кое-как присасываясь к стеклянному горлышку в его объятьях. — Что будешь всегда оставаться таким, какой есть. — А я, по-твоему, поменялся? Хосок попытался заинтересовано заглянуть в глаза друга и по пути к этому умудрился проехаться носом по подбородку Юнги. Они никак на это не реагируют. Рано или поздно пришлось бы затронуть эту тему. Мин со стороны может видеть изменения важного для него человека, и сейчас они незначительны, но имеются. Чем дольше так будет продолжаться, тем труднее будет вернуть Хосока в прежнее, его настоящее состояние. Давление Наён действует на Чона почти незаметно, как раковые клетки — вроде их нет, а позже итог всего внезапно даст о себе знать. Тот постепенно закрывается в себе, многое утаивает и забывает о том, что хочется ему самому. Угождать всем — это про него. В какой-то момент его друг перегорит. Наверное, это самый большой, липкий, сплетающий грудную клетку своими крепкими ветвями, страх Юнги. Этому нельзя дать случиться. — Это прозвучит эгоистично, но я не хочу, чтобы ты прекратил светиться для меня. Старший прижался носом в каштановую макушку друга. Пахнет сладко. Тяжело это говорить, потому что, чёрт бы его побрал, делает он это впервые — делится тем, что Хосок ему дорог. Разумеется, у Юнги вырывались сентиментальные фразы о значимости друга в его жизни, но эти слова произносятся сейчас не так, как он мог бы сделать это обычно, а с самой что ни на есть хрупкой искренностью. Приспичило ему вложить толику чувств, ведь если не сейчас, потом безвозвратно станет поздно. Интуиция подсказывает, что это подходящий момент. — С чего ты взял, что такое произойдёт? Я ведь всё ещё твой любимый долбоёб. Мин согласно кивает, хоть его лица и не видят. Их взгляды следят за тем, как палец Хосока обводит контур горлышка бутылки: тихие скрипучие звуки отражаются о её стеклянные, заляпанные руками, стенки. — Наён контролирует твои действия, — Юнги недолго молчит, собираясь с мыслями. — Каждые твои сумасшедшие выходки, к слову, которые мне так нравятся, подавляются ею. Я к тому, что она стесняется твоего поведения. Но, Господи, блять, если ты прекратишь быть ярким, как второе солнце, я всех перерублю к чертям. Тело в его руках слегка подрагивает от тихого смеха. Тут нельзя тоже не улыбнуться. — Очень мило слышать от тебя такое. Я уже и забыл каково это, когда ты такими сопливыми словами разбрасываешься. — Завались, — беззлобно ворчит в ответ, пока смех Хосока делает комнату в самом деле яркой в то время, когда за окном глубокая ночь. — Но всё же, — шепчет он. — Не скрывай в себе особенности, только потому что кто-то от тебя этого ждёт, хорошо? Друг молчит, а Юнги воспринимает это, как согласие.

***

Мин, впрочем, знал, что в итоге всё обернётся именно так, как он и предугадывал: уже на следующий день взбудораженный Хосок ворковал с Наён по телефону. Тот остался на ночь у хёна, иначе быть и не могло, и хозяин дома в душе был только рад гостям. Однако погода за пределами стен пасмурная, поэтому сразу же портится настрой сделать что-то продуктивное. Напоследок ко всему этому Юнги пришлось утром наблюдать за чужой беседой в своей тусклой кухне, глотая горячий кофе, который, к несчастью, безжалостно обжигает ему рот. На это он никакого внимания не обращает, не в первой жадность и нетерпеливость брала над ним вверх, к которым со временем он привык. Всё, что ему оставалось, пока на плите варится лапша с мясом для их совместного позднего завтрака, — только задумчиво разглядывать друга, в попытках различить эмоции Хосока. Тот, кажется, и впрямь не держит обиды на свою пару. Юнги никогда не мог назвать друга подкаблучником, даже сейчас обожжённый язык не поворачивается ляпнуть подобное. Просто Чон слишком добрый. Диалог, казалось бы, длился относительно недолго, хотя бывало и такое, что та могла задерживать Хосока на пару часов в то время, когда друзья настраивались провести вечер за просмотром фильмов. Юнги утаивал в себе раздражение, но не был из тех, кто бы и дальше молчал о насущных проблемах. Чон прекрасно понимал, что вёл себя неправильно, и он старался больше не допускать подобного, ведь и вправду — друг он и есть друг; договорились нажраться перед экраном телевизора, значит, так и должно произойти. И когда Мин озвучивал по фактам свои возмущения, преподнося их в миролюбивой форме, в такие моменты хосоковские губы виновато растягивались в улыбке, а брови жалко надламывались, например, в точности как сейчас, после того, как вызов завершился. Юнги вздыхает. — На этот раз что? — он вопросительно щурит глаза, по-прежнему держа в ладонях кружку остывающего напитка. — Дай угадаю, завтракать мне придётся без тебя? — Чувак, прости, пожалуйста, — в голосе слышится искренняя досада. Нельзя не поверить, что тому действительно жаль. — Она просто предложила встретиться в кафе. Не хотел отказывать, когда мы на пути к примирению. — Точно предложила? Или поставила перед фактом? — Юнги не хотел озвучивать то, что уже прозвучало, мысли сами по себе вырвались, и друг на это реагирует, опуская взгляд в стол. Чон так предсказуем. — Ладно. В любом случае, удачи тебе там. Он непринуждённо взмахивает рукой. Кота за яйца тянуть тут незачем. Всё равно старший бессилен здесь, ведь не станет же тому запрещать. — Спасибо, хён, — Хосок подрывается со стола и счастливо отправляет ему воздушный поцелуй. — С меня ужин в ресторанчике. Всё как полагается: шашлык и дешёвое соджу. Последние фразы разносятся по квартире уже с прихожей, где Чон в спешке накидывает на себя в несколько раз больше его самого дутую куртку, обязательно не забыв про шапку, по-забавному выгибающую концы ушей, которые с первых же секунд минусовой температуры загорятся красным. — Да пошёл ты в жопу. Который раз уже обещаешь. И это снова происходит — Юнги невольно улыбается, слыша задорное хихиканье друга, перед тем, как тот переступит порог входной двери. Вдруг стало моментально угнетающе тихо в родном помещении и тусклее, чем обычно. Единственный луч солнца выбежал из его квартиры в такую гнусную погоду. И это звучит больно уж смешно, но такова правда Юнги. Честно говоря, этот день хотелось провести с другом, уже в более-менее трезвом состоянии: быть может, за приготовлением ужина или просмотром видео в интернете, или вообще в объятьях друг друга. По поводу последнего он не особо уверен, потому что такому счастливится выпадать раз в год, не то и реже. Вчера был последний лимит за этот период, и длился он отнюдь не долго. Раньше Чон был более тактильным, но в связи с отношениями всё изменилось. Ситуация может показаться крайне банальной — реакция Мина на Хосока с большой вероятностью объясняется тем, что он влюблён в него, и тут он согласиться не может, или, по крайней мере, не желает. С Хосоком всегда было хорошо. Очень хорошо. С ним уютно, хоть тот порой непредсказуем из-за своих заскоков сотворить что-нибудь своенравное. А ещё Чон до дикости заботливый. Несмотря на то, что Юнги в последнее время по доброй воле являлся его жилеткой для слёз и соплей, сам старший никогда не смел забывать то, что тот делал то же самое раньше и для него. Мину жилось трудно, после того, как его выперли из университета, а Хосок продолжал быть рядом. Друг помог так, что старшему за всю жизнь не расплатиться, и дело тут даже не в одолженных деньгах или в чужой квартире, в которую его на время приняли гостеприимно, так как жить после отчисления и отсутствия общежития в не своём городе было негде. Ему дали тогда то, что позволило встать на ноги, — банальную поддержку. Хосок усердно втаптывал ему в мозги, что поделом эта учёба, тратящая уйму времени на то, что всё равно не нравится. И к черту родителей, кинувших его, по их словам, позорище семьи, одного, с мыслями о собственной бездарности. Но Чону удалось облагоразумить его, естественно, не сразу, не через неделю или даже пару месяцев, но он смог. Благо с того времени прошло четыре года, а прожитые трудности остались позади, как слёзы, по ощущениям которых сейчас у него уже нет. В последний раз солёная влага из-под век касалась миновских щёк, когда Хосок купил ему графический планшет, при том, что у самого в кармане ни гроша. Тогда всё стало налаживаться, тогда, когда он набрался смелости рисовать комиксы. Оно того стоило, учитывая, что он на этом сейчас прилично зарабатывает. Из этой драма-истории можно понять, что, да, безусловно, Юнги Хосока любит. Любит как друга, которого можно беспричинно послать на хуй, а того это не заденет, он только заговнит в ответ. Но бывали моменты, когда смотришь на Чона и его до боли в груди обнять хочется. Под рёбрами разливалось что-то тёплое от одной мысли, каково будет того коснуться совсем по-другому, не как простого друга. Вот тогда сладкий и тягучий сироп и затапливал все внутренности. От этих чувств Юнги никогда не страдал и не пытался избегать. Просто ему далось легко контролировать ту границу, пересечение которой под неизменным запретом. Его сознание было трезво, будучи в плену чувств симпатии, и Мин прекрасно понимал, что обнадеживать себя — последнее, что он может себе разрешить. Мину не обязательно прятаться от друга, чтобы скрыться от того, что сейчас его, по сути, беспокоит не так сильно, как могло бы. Юнги завтракает в привычной тишине, а в голове об стенки черепной коробки бьются новые идеи сюжета для комикса, параллельно сплетающиеся с думами о Хосоке. Видеть то, как Чон счастлив, одна из малых вещей, которая вынуждает его расслабиться, и, единственное, отношения с Наён не дают Юнги понять истинных чувств своего друга; те скачут от одной крайности к другой, как будто тошнотворные эмоциональные качели. Хосок жертвует многим, чтобы угодить своей паре ради каких-то бессмысленных похвал, приторно вырывавшихся с её крашенных уст. И сейчас ему за Чона беспокойно. Если тот вернётся очередной раз в состоянии, что заставит сердце Юнги ныть, то Мин это не будет игнорировать. Промоет чужие мозги и напоследок встряхнёт. Но, к счастью или к великому разочарованию, Хосок через пару дней зовёт его пообедать в кафе. Радостный и взбудораженный, Юнги даже через телефонный звонок мог видеть то, как губы друга широко растягиваются, чтобы обнажить ровные зубы и выбросить то, что, оказывается, Юнги бы слышать не особо хотелось. — Приходи. Ты давно с Наён не виделся. Покушаем все за мой счёт, на этот раз, честно, оплачиваю я. — Не хочу быть третьим лишним, — ворчит он, удерживая телефон между щекой и плечом, не останавливаясь дорисовывать что-то на экране планшета. Выходит, к слову, так себе из-за неудобства. Будет переделывать. Сразу грубить отказом не хочется, но и видеть эту стерву желания тоже нет никакого. За это время он многого о ней наслышался, и ведь она умело смогла выбесить его даже на приличном расстоянии. — Да брось. Забудь, что она моя девушка. Мы просто все вместе посидим, как друзья, — на том конце что-то шуршит, но голос Хосока всё ещё по-детски умоляющий. В жопу таких друзей, как она. Юнги чуть было это не озвучил, однако сумел сдержаться. Ему пришлось глубоко вздохнуть, перед тем как сломаться под напором Хосока и, наконец-таки, согласиться.

***

Юнги никогда не чувствовал подобной распирающей радости от того, что заставил себя пойти на нежеланную встречу. Поначалу всё шло относительно нормально: торговый центр в будний день не раздражал шумом толпы, которой обычно присуще быть в выходные. Спокойно от тихой музыки, льющейся где-то сверху, и от негромкого постукивания столовых приборов со стороны пробегавшего официанта. Но фуд-корт место просторное, можно перед тем, как принесут заказ, понаблюдать за миганием вывесок или проходящими мимо людьми и отвлечься от чувства грядущего голода. И Юнги бы этим с удовольствием занялся, если бы не присутствие пары напротив, слишком напряжённо перекидывающейся словами. Они снова на грани ссоры. Хосок при встрече вёл себя как и всегда — оживлённо. Говорил без умолку, при этом громко смеясь и укатываясь за пределы стола, то есть был самим собой, естественным. И Юнги, как самый настоящий друг, любящий такое его активное состояние, поддерживал с ним беседу, конечно же — как без этого — полностью игнорируя кислую мину Наён, хмурящую свои выразительные брови до такой степени, что те способны были бы разломиться пополам. Но в результате она решила раскрыть свои намалёванные бальзамом губы и всё испортить. Наён при друге Хосока, при самом Юнги, отругала парня за бестактное поведение, как малого ребёнка, этим самым заставляя их двоих замолчать. Если не быть лгуном, то Мин признаётся, что глубокий его вздох был только для того, чтобы остановить себя и не применить насилие в сторону девушки, но впрягаться в чужие отношения — себе же хуже. Уж проще помолчать, чтобы не усугублять всё то, что уже не в лучшем положении. Однако и без него атмосфера была угнетающая. Кажется, подошедший к их столику официант с едой смог это подтвердить, неловко разворачиваясь и оставляя их в тишине. То, как Хосок попытался всё снова исправить, с наклеенной улыбкой терпеливо разруливая ситуацию и подкидывая темы для разговора с Юнги, вызывало в старшем омерзительное чувство в животе, и всё из-за того, что тот убавил свой тон, говорил значительно аккуратнее, чтобы ненароком не привлечь внимание посторонних. А Наён в свою очередь надменно сидела и незаинтересованно разглядывала свои ногти. Как говорится, говно не трогай — вонять не будет, но, по всей видимости, не в её случае. Всё наладилось, когда Юнги стал делиться мыслями с Хосоком по поводу своего нового проекта, пока все заканчивали с трапезой, сопровождающейся негромким шумом школьников, что разгуливали после учёбы по торговому центру в поиске еды. Мин скромно заулыбался себе под нос, когда друг стал искренне его нахваливать. — Юнги, Господи, ты же понимаешь, что это невероятно, — Чон ладонями хлопнул по столу, из-за чего пустые тарелки слегка подпрыгнули, как и Наён сбоку от него. Мин всегда получал особый прилив вдохновения после такой вот поддержки, даже сейчас он не в силах остановиться сминать колющие пальцы рук, жаждущие взяться за графическую ручку. Юнги начал ковыряться ложкой в бисквите, а улыбка с его лица всё равно не уползала. — Я могу поклясться, что с первого дня выпуска главы ты всех помереть в восторге заставишь. Блять, это потрясающий сюжет. — Хосок, — внезапно зарычала девушка. Юнги невольно, уже по привычке, закатывает глаза, зная наперёд, что последует от неё дальше. — Который раз тебя прошу, прекрати нас позорить. Сколько можно уже. — Не обобщай, — впрягается Юнги с усмешкой. — Меня с Хо всё устраивает, это ты тут только и делаешь, что придираешься. Они всегда так общались между собой, редко, но перекидывались стервозными фразами. Чон старался этого не замечать. — Ты вообще молчи, — она злобно глянула на Мина и следом снова обратила внимание на замолкшего парня. Скулы Юнги поразительным образом будто сильнее заострились, а желваки под кожей раздражённо задвигались. Вот, что бывает, когда не в свои дела лезешь, но, чёрт, как же она его выводит. — Ещё раз такое повторится, Хосок, я уйду. Надеюсь, ты всё ясно понял. Чёлка друга, заметил Юнги, пьющий для успокоения зелёный чай и доедающий приторную сладость, подозрительно прикрывала чоновский лоб вместе с опущенными глазами. — Знаешь, а дерзай, — грубо и неожиданно. Он не отрывает своего взгляда, обжигающего, как спичечный огонь, от удивлённо вытаращенных крашенных глаз своей пары. Словно когда-то миролюбивого парня подменили за какую-то сотую секунду. — Можешь валить на хрен отсюда. Не меня одного ты тут заебала своим ворчанием под ухом. — Ебать, — слышится со стороны Юнги. Мин, не ожидавший от друга такого, промахнулся ложкой с десертом, и сладкое тесто упало ему на рубашку. Он быстро начал оттирать белый крем от тёмной ткани салфеткой, при этом ожидая того, что последует. Сердце по неведомой причине колотится, от потрясения или гордости за друга — он не всекает. Раз у него такая реакция, то что же творится у Хосока. — Ты сейчас серьёзно? — голос Наён звучит охрипшим. — Пожалеешь же. — Уверяю тебя, это последнее, что я буду делать, — его слова пропитаны не присущей ему ненавистью и едко, словно лавина злобы, льются с уст так, что заставили бы других в них поверить. Он многого натерпелся. Когда-нибудь это должно было случиться. Ему в последнее время было, как выяснилось, невероятно трудно держать весь тот мусор, который Наён изо дня в день в него подкидывала, в себе. И ведь только сейчас он осознал, что Юнги снял с него розовые очки. Конечно, даже так это не оправдание того, в какой форме он преподнёс всё накопившееся в нём возлюбленной; за эти два года он не смел на неё поднимать тон, не то, чтобы сквернословить в её сторону. Может, об этом он пожалеет, но о том, что решил всё закончить, хотя всегда верил, что разойтись с бывшей весьма вероятно и мирным путем, — никогда. Видимо, не в этот раз. Всё закончилось как-то быстро, так же внезапно, как и началось. Наён едва зубами не скрипит, почти как стул под ней, который отъехал в сторону от того, как она резко встала. Звонкий цокот её туфель отдалялся, и остановить её никто не спешил. Смотреть в глаза Юнги Хосок и не думал, спрятал лицо в своих руках и молчал, и достаточно долго, пока Мин, негромко шмыгнув, первым не нарушил тишину, непробиваемым куполом окружающую их столик. — Я не совсем это имел в виду, когда говорил решить проблему с Наён, — как раз именно это он имел, не ожидал только, что так быстро. Хосок зашевелился, чтобы после завыть в свои ладони и проехаться ими ко лбу, зачесывая пушистые волосы. — Заткнись. Юнги в ответ хрипло смеётся, не утаивая гордости за друга в образе своей улыбки и повеселевшим прищуром глаз.

***

История повторяется. Облака привычного ароматного дыма, выплывающие воздушными лентами с губ Юнги, медленно растворялись в душной комнате, и он по-прежнему понятие не имеет какого вкуса электронная сигарета: из-за алкоголя вкусовые рецепторы перестали функционировать, как положено, а мысли медленно превращались в жидкую кашу. Хосок сидит по правую руку от него, прикрыв веки, и ослабевшими руками держась за горлышко пустеющей бутылки соджу. Они не говорят спустя десять минут, спустя полчаса или даже час, и лишь только приглушённые глотки алкоголя звенели в тишине, вовсе не кажущейся какой-то неправильной. Им это нужно, в любом случае обсудить всё придётся, для них лишним не будет выговориться. Юнги хочется поделиться с другом тем, что он рад за него, за то, что тот, наконец, оставил позади слишком изматывающие отношения, как и для Хосока, так и для него самого. Ведь на Мине всё связанное с другом моментально отображалось, будто он зеркало Чона, и сейчас в нём парит лёгкость, что-то по-настоящему приятное, успокаивающее. Он молится, чтобы Хосок чувствовал то же самое. Они оба освободились от оков, что звучит смешно, учитывая тот факт, кто был очагом их общих проблем — обычная девушка, хотя Юнги бы так не сказал. С первого дня, как он увидел этого человека, то повесил клеймо стервы, высасывающей внимание ото всех, кого ей угодно. Мин активно задвигался впервые за это время, будто собираясь что-то озвучить и побеспокоить их общее молчание. — К слову, со мной всё хорошо, если тебя это интересует, — выдыхает Хосок, нагибаясь к полу, чтобы схватиться за очередную зелёную бутылку. Хмыкнув, Юнги улыбнулся тому, как другу легко далось понять его мысли. Они всё ещё не смотрят друг на друга, и, вероятнее всего, это не скоро поменяется, так как у них начала налаживаться беседа по душам. В такие моменты, когда не чувствуешь чужое внимание на себе, проще высказаться. Концентрироваться так даже лучше. Поэтому на потолок смотреть удобно, уложив макушку на спинку дивана. — Вот и славно. В жопу таких сук, — Юнги делает затяжку. Некоторые случайным образом получившиеся дымовые кольца струями рассасываются над его головой. Воздух витал подле них сладкий, ягодный, и всё же по вкусу, кажется, виноград. — Я, честно говоря, не понимаю, как ты смог с ней ужиться. Почему ты так цеплялся за неё? Это между ними, конечно же, обсуждалось поверхностно, а в ответ летело только красноречивое «Ну, она милая». — Хотелось бы самому знать, — очень информативно бубнит в ответ. — Но когда-то с ней мне было комфортно, не помню, в какой момент всё поменялось в худшую сторону. Парней в один миг как будто накрывают с головой воспоминания, в попытках показать все те эмоции, что были ранее, почти три года тому назад, и следом навсегда их, Юнги с Хосоком, оставить. Чон в скором времени забудет то, как он впервые почувствовал первую влюблённость, оказавшуюся слишком токсичной для него. Отношения это ведь совместная работа двух партнёров, а в случае Хосока, Наён палец о палец не ударила. Потому ему следует выбросить всё то, что являлось ложью. У него с Наён никогда не было чего-то особенного, и где-то далеко в подсознании он это понимал, но трусливо избегал. Кому как не ему мечтать об одной единственной, предназначенной судьбой. Но, как он думал, найдя её, она не ценила его, а Хосок в свою очередь не станет тратить свои силы на напрасные терзания. Это того не стоит, с него хватит. И с Юнги, которому было тоже нелегко быть очевидцем того, как жизнерадостный парень медленно потухает на глазах, тоже хватит. Забыть будет проще всего, но для начала желательно выговориться. — Я с самого начала знал, что Наён конченая, — самодовольно язвит старший, а потом тихо давится дымом, будто сама карма над ним глумится. — До каких пор ты мне об этом пиздеть будешь? — хмурится Хосок. — До того момента, пока не найдёшь действительно адекватного человека для здоровых отношений. — Проще сказать. Потолок в блёклой, как и прежде, тьме квартиры принуждает на себя смотреть. Лучше уж наблюдать за ровной поверхностью и в конечном счёте начать видеть пляшущие пятна, чем видеть глаза друг друга. Они ещё не закончили. — Сейчас вот понимаю, как же я, оказывается, вымотался, — Хосок переходит почти на шёпот. Юнги сглатывает. Ему показалось, что в тишине это прозвучало слишком громко, потому что сам он едва ли не оглох от того, какое его тело прозрачное. Биение сердце отбивает ритм в голове, а кожа пульсирует и полыхает от волнительного жара, потому что Мин переживает за друга и за то, что тот с минуты на минуту выбросит с уст, которые наверняка припухшие из-за обжигающего спиртного. — Мне реально было херово только от того, что приходилось лишний раз бегать в магазин, потому что Наён так захотелось. Конечно, мне было не трудно, но она не упускала момента поныть, чтобы я купил ей, блять, одну вещь, за которой приходилось идти через три пизды колено. Видите ли, день не удался, утешь, обними, уберись в доме, так как устала. И хер там плавал, если я подобное попрошу в ответ. — Манипуляция, — сосредоточенно слушая, добавляет Юнги, снова затягиваясь. Хосок не обратил на это должного внимания и продолжил. — И думаю, ты помнишь, как я бежал к ней со всех ног от тебя, в два часа ночи, потому что её самочувствие резко ухудшилось. Естественно, я обосрался за неё, — кулак сжимает бутылку, а его голос наполнялся раздражением, распаляющим его кончики ушей и щёк, и пониманием, каким же он был доверчивым. — А, придя домой, она сидела и хихикала с подругой по телефону. Наён никогда не одобряла, что я остаюсь на ночь у тебя. — О, удивительно, мне кажется, это очень похоже на манипуляцию, — шутливо поражается Юнги и сразу же получает по бедру. Он негромко смеётся с рассерженного друга. — Она ведь даже никогда мне не сосала, — зачем-то добавляет он. Мин, ещё не отошедший от улыбки, не сразу расслышал сказанное, но когда до него дошло, он не смог остановить себя, чтобы не развернуться к младшему с высокого приподнятыми в удивлении бровями. У того концы волос на висках блестели от бисерин пота. То, как чужой язык юрко, как-то нервно скользнул между губ, не осталось незамеченным Юнги с такого ракурса, когда к нему сидят профилем. — Почему меня данная информация поражает больше всего, — хмыкает он. — Вы так долго были вместе. Какое у неё было оправдание, чтобы отказаться подарить тебе удовольствие? — Я правда не знаю. И, боже, — вздыхает. — Мне никогда не хотелось на неё с этим давить или принуждать, но было серьёзно обидно, когда Наён сливалась, после того, как я об этом намекал, учитывая, что я подобное для неё делал не раз. — То есть лизал? — почему-то Юнги уточняет, хоть и с первого раза всё прекрасно понял. — Да, — прозвучало отчаянно. Старший недолго молчит. Духота в комнате начала въедаться под слой порозовевшей кожи. — Знаешь, эта ситуация попахивает манипуляцией. Абьюз. Хосок разочаровано стонет, переходя на хныканье под смех друга. — Задолбал хуесосить меня. И в итоге смех Юнги быстро подхватывает и сам Хосок, из рук которого выпала бутылка, укатываясь под ноги, благо та пустая, и диван вне зоны опасности. Когда тот только успел её выглушить? Выходит, что Мин снова был слушателем, и он не жалуется, никогда бы даже не задумался предъявлять претензии, потому что всё сказанное другом было, впрочем, достаточно, чтобы самому в конечном итоге отпустить все переживания. Сейчас Хосок это и сделал. Больше ничего не нужно. Его близкий человек в данную секунду улыбается себе под нос, это самое главное для старшего, и он уверен, что Чон это чувствует вместе с ним. Однако, единственное, что начинает тревожить Юнги, так это осознание свободы его друга. Теперь тот не является чей-то собственностью, сердце и тело Хосока принадлежит только ему самому. И данная мысль наихитрейшим образом стала пробираться из глубин миновской головы в свет, преодолевая намеренные преграды, плотно и надёжно укреплённые самим Юнги на этом пути. Так или иначе, он никакого права не имеет с этого момента желать от друга большего, внимания или чего-то подобного, ведь младшему следует как можно лучше отдохнуть от нервотрёпки один-другой месяц. Но кто заставит потаённое, неожиданно воскресшее желание Мина уйти туда, откуда оно пришло, чтобы далеко и надолго. Потому что то, что ему сейчас хочется вытворить, — не самое здравомыслящее в его понимании. Тело, как и в кашу обдолбанные мозги, отключаются, организм отказывается сопротивляться. И он не уверен, что друг оценит его намерения, пускай он и знает о бисексуальности Юнги, которая дала о себе знать в одну из их пьянок в виде маленького зачатка. Девушкам, оправдывающимся тем, что подружкам раз попробовать поцеловаться можно, редко кто говорил слова против таких единичных забав: пошутили, засосались, и пускай. И Мин верил, что мужчинам тоже так шутить позволено, по приколу почему бы не коснуться губами другого парня. Пьяный Хосок тогда его поддержал, позволив этому между ними случиться. Было так же приятно, как если бы они это сделали с симпатичной девчонкой, но Чон выбрал остаться на прямой дороге натурала, в то время как его хён предпочёл познать все прелести бисексуальной жизни, метаясь из одной стороны в другую. Юнги считает себя долбаёбом. И, как самый умный, он планирует своё крайне эксцентричное поведение списать на алкоголь в крови, пробирающийся с дикой скоростью по расширенным венам, что в ушах шумит, как из морской ракушки. Только Мин решил игнорировать тот факт, что Хосок знает своего друга, как облупленного; человека, который профессионально умеет держать себя под контролем, даже после сотни выпитых стопок самого крепкого, не поверит тому, что на необдуманные действия он способен. Трудно сказать, что ему похуй на реакцию Чона, и, к глубокому сожалению, его это не останавливает. Верит в то, что им это нужно сейчас обоим. Просто попробует, скорее, даже предложит весьма необычным образом то, что хочет сделать. Он смотрит в тёмную пустоту перед собой, где пляшут цветастые кляксы, дорисованные своим воображением, и переливаются с ночными фонарями из широкого окна. Совсем как в калейдоскопе, или как у шизофреника, уже не важно. И, не долго мешкая, его ладонь скользнула с собственного бедра и осторожно улеглась на ширинку друга. Тот резко и шумно втянул плотный воздух сквозь зубы, сжав веки слишком сильно. — И что ты, — Хосок на выдохе глухо мычит. Рука старшего невозмутимо сжалась, но не настолько крепко. — Делаешь? — Наверное, хочу отсосать тебе? — губы едва шевелятся. — Ты, блять, меня ещё спрашиваешь? Чон впервые поворачивает голову к Юнги, когда тот уже вовсю разглядывал его лицо с самым непринуждённым взглядом. Будто одолжение делает ему тем, что предлагает такое абсурдное, неправильное, заманчивое. Хосоку может и кажется, что старший поехал головой, но он всё равно улавливает в зрачках напротив, сквозь лёгкую темень помещения, жадное мерцание. Оказывается, с ним не шутят. — Ты в самом деле собрался сделать это, — теперь он шепчет, совсем пугливо и как-то даже робко. А у Юнги в голове вертится одно — ему дают зелёный свет. Так быстро. Тот слишком легко сдался. Пиздец. — Прекращу, если ты будешь против. Только скажи, — получилось хрипло, а сам смотрит в глаза, пока рука его покоится на пахе друга. Весьма удивительно, но не менее удивительным будет то, что младший, минуту помолчав, прикрывает свои веки с трепещущими на них короткими ресницами и откидывает голову. Шея мокрая, покрытая плёнкой пота и обнажённая, как и его истинное желание того, чтобы Юнги приступил к делу. Безмолвно дарит Мину согласие. Долго ждать не пришлось, потому что пальцы, аккуратно прижатые к его паху, начали нащупывать контур его члена, надёжно скрывавшегося под тканью светлых джинс. Где-то в животе, чуть ниже пупка, копится тепло, поначалу едва заметное, но он знает, что с нарастающим возбуждением жар усилится. Юнги, не отрываясь от дела, отвлекается, чтобы быстро поставить бутылку соджу, всё это время стиснутую в его левой ладони, на кофейный столик. А потом придвигается ближе, усаживается удобнее и меняет руки: теперь та, в которой была стекляшка, занимает возвышающееся место. Сигарета наверняка затерялась где-то в щелях дивана. Хриплое мычание щекочет слух Юнги, когда он усиливает хватку, а сам Мин не может оторваться от созерцания того, как тело под его властью несильно выгибается и горит. От Чона пахнет сладко, всегда так было, и нотки солёного пота, искрящегося на ключицах под чёрной футболкой и шее, не портят впечатление, что кожа напротив, совсем в десяти сантиметрах от его пересохших губ, взаправду аппетитна на вид. Он ведь языком сможет почувствовать чужие мурашки. Его темп дыхания почти догоняет хосоковский, который теперь невольно приподнимает бёдра, пока пальцы Мина орудуют с тяжёлой пряжкой ремня, следом ныряя сразу под слой нижнего белья. Они оба выдыхают, почти тихо стонут. Глаза Юнги не моргают с того момента, когда рука впервые оказалось там, где она сейчас. Хосок же, наоборот, не раскрывает век. — Я могу касаться тебя в других местах? — старший спрашивает для приличия, а так он не особо уверен в том, что сможет сдержаться в любом случае. Хосок будто плаксиво хнычет, кивая несколько раз головой, снова разрешает Юнги своевольничать. Кисть Мина очень неудобно выгибается, но это ему не мешает ощущать, насколько член твёрд и как тот требовательно пульсирует, марая каплей естественной смазки внутреннюю часть ладони. Быстро мазнув языком по собственным губам, он, не думая секунды, неуклюже, что его мало волнует сейчас, сползает на пол. Хосок пьяно проморгался, опуская взгляд к рукам Юнги, которые осторожно стиснули его колени и развели их в стороны, чтобы пустить чужое тело между ними. Он начал дрожать, как никогда, будто озноб проникся в его нервные окончания, когда увидел своего друга у ног, на коленях, не спеша приподнимающего края футболки. А потом сухие поцелуи непозволительно медленно стали выкладывать свой путь выше линии его тугих джинсов. Руки Чона, безвольно раскинутые по обе стороны от него, сжимаются в кулаки. Юнги на него не смотрит, когда языком ведёт тропинку по ямкам скромного пресса. Соль будто кристалликами собиралась во рту парня, как самый мельчайший песок, но то, как от Хосока пахло, будто цветочным маслом с примесью фруктов, будоражило его сильнее, чем можно было; чем те самые мурашки, попробовать которые он так хотел на вкус. То, каким чистоплотным является Чон, не ленившийся по два раза на день мыться, всегда поражало Юнги, но он не жалуется, когда слышит аромат тела ещё насыщенней, спуская, наконец, плотную ткань вниз, при этом не сдержавшись и прижимаясь губами, на которых мелькает лёгкая улыбка, к выбритому лобку. Хосок стонет от того, как ему хорошо, пусть даже если к его члену толком и не притронулись. — Не забывай, — Мин, массируя, мнёт мышцы тела двумя большими пальцами у самого основания подрагивающего возбуждения. — Что мы можем прекратить в любой момент. — Я тебе сейчас коленом челюсть выбью, — шипит Хосок, найдя силы поднять руки и обхватить голову между своих бёдер. Небрежная ухмылка тянет один конец губ Юнги, пока он видит, как взгляд его друга смягчается, а своей кожей чувствует мягкие поглаживания на собственных скулах. Руки Хосока горячие, дрожащие. — Хочу, чтобы ты продолжил. Тот повинуется. Но чего не ожидал младший, так это то, как Юнги с его ладонями у ушей и пальцами, вплетёнными в выбеленные волосы за ними, опустится к стояку и ловко обхватит губами головку, предварительно расплавив кожу дыханием. Невидимые ожоги необычайно пекут, как настоящие. Каким образом они умудрились оказаться в таком положении, когда у одного во рту член друга, Хосоку бы, правда, хотелось знать. И какой именно отрывок времени послужил тому, что сейчас происходит, его бы, по правде говоря, и дальше интересовало, однако уже не сейчас. Им обоим нравится. Это слышно по дыханию Хосока и видно по рукам Юнги, жадно мнущим его бока, пока тот увлечённо посасывает упругий кончик. Чон всегда был чувствительным, его тело ранимо отзывается на любую ласку, которая ему даётся. И он скучал по касаниям, настолько приятным и нужным его недомогающему телу. Вопреки дерзкому характеру, хён трепетный любовник, умело уделяющий своё внимание там, где это больше всего нужно, поэтому Хосок со стоном на губах соглашается с ним, когда тот ведёт поцелуями по основанию и вдоль плоти, щекоча тонкую кожу мягким, широко пробежавшей полосой, языком. В какой-то миг он, совсем потерянный и полыхающий в медленном наслаждении, упускает, как Юнги утыкается своим носом ему под яйца и вылизывает их и то, что сможет достать. — Твою мать, Юнги. Он дёргается, жмётся к спинке дивана, закинув голову назад почти до хруста позвонков. Но старший держит его надёжно, балуется с ним ещё недолго, чтобы после с раскрытым ртом полностью насадиться на член до основания, так, чтобы ощущать солёность головки у себя в горле и носом, уткнувшись в пах, втягивать цветочный шлейф мыла. Тело Хосока превратилось в бесформенную кучу конечностей под клокочущие, влажные звуки у промежности. Приоткрытый рот выпускал тяжёлые вздохи, а Юнги нагло воровал чужую реакцию, вызванную собственными действиями, в надежде сохранить образ такого друга, обнажённого душой, в своей памяти на долгий срок. Минута, пять, семь или десять, никто не знает сколько прошло. Это было не столь важно, потому что Мин смог схватиться именно за ту самую нужную секунду и понять, когда Хосок утонет окончательно. В один момент таз Чона неосознанно, достаточно резко, толкнулся, старший тихо давится, но отстраняется не сразу. Но это всё равно пришлось сделать. Незваные слёзы пытались сбежать из под век, а дыхание билось в лёгкой истерике в поисках воздуха. Юнги с тяжёлым вздохом выпускает с захвата губ член, туго сглатывая тягучую слюну, в большом количестве собравшуюся на чужой коже, и принимается надрачивать. Парень в его безмолвном подчинении дрожит, пока сам он мокро целует перекатывающиеся мышцы под кожей живота. Друг надломлено стонет. Тёплая сперма вытекает на пальцы, до сих пор выдавливающие белесые капли семени, некоторые из них осели на подбородке Юнги и губах, обычно присущих быть сухими. Сейчас же они не по-мужски алые, горят от жара трения и постороннего, даже сладковатого вкуса. Скованность из-за плотности джинс мешала Чону извиваться с большей активностью и дёргать ногами сильнее; старшему приходилось того успокаивать, пока каждая клетка тела друга прекратила бы так ярко реагировать на распространяющееся в нём удовольствие. Но на этом старший не думал останавливаться. Не дал до конца восстановиться чужому сиплому дыханию. Слова Хосоку на язык не шли, а глаза, едва видя перед собой, плыли по течению неги, но от его потерянного внимания не скрывается то, как Юнги встал, засуетился с собственным ремнём, чтобы снять свои классические чёрные брюки и бельё. Плевать хотелось тому на недёшевую рубашку, что липла к спине от возбуждённого пота, оставив ту висеть на нём почти раскрытой. Чон снова не знает, как так вышло, но не возражает, когда чувствует вес чужого тела на себе, только, наоборот, немедля обнимает в ответ дрожащими пальцами бёдра Мина, вовсе не стесняющиеся раздвигаться шире. Колени уперлись по бокам, а плоть такая же крепкая, жаждущая и тесно соприкасающаяся с сильным прессом друга. — Вижу, ты не против, если я помогу себе? — причина хрипоты им известна. Хосок, не мысля, кивает и впервые за всё время, с того мига, с чего всё вдруг началось, встречает своим взглядом глаза старшего. Во тьме они показались бы дьявольски пугающими, но только не тогда, когда его руки крайне трепетно обняли голову Чона, будто усаживая подбородок в чашу из ладоней. Смотрит пристально и дышит осторожно. Не будь в младшем пару литров алкоголя, то он бы догадался о чужих намерениях, внезапно, по его мнению, обрушившихся на него в образе одного, едва заметного поцелуя в блестящую скулу. Он обмер и отчаянно зажмурился, потому что отпечатки губ, невидимо сохранившие следы на румяной коже, переползали к уху. Юнги кусается, совсем слегка, но так, чтобы выбить из лёгких мычание: дыхание горячее, хотя оно нежно холодит Хосоку мочку, а хрящ горит от безвредного терзания зубов. А потом он надрывно стонет, стоит парню на нём спуститься ниже. К месту под челюстью, почти к шее. — Почему мне кажется, что она тебя никогда не ласкала так, — дышит в щеку, пока пальцы одной руки невесомо бегут по телу, к напряжённым трицепсам, кончиками заползая под рукава футболки. — Так и есть, — глядя на рот друга, сипит Хосок. — Я только давал, она принимала. — Вот же сука. Это последняя сказанная им фраза перед тем, как с особым пристрастием сразу, без отговоров в мыслях, без напущенного страха за их будущую дружбу, ловко просунуть язык в рот Хосока, мычащего, но совсем не от протеста, и следом стонущего ему в губы. Юнги никогда не любил церемониться, ведь ему достаточно захотеть в правильный момент и сделать то, чего Чон предсказать не мог, — задвигаться. Бёдра тёрлись, выкручивая тугие, пластичные восьмёрки так, чтобы возбуждение могло прижиматься там, где больше всего мокро, то есть о другой член. Всё ещё влажно между ног Хосока. Юнги слюны не жалел, как и сейчас, бесстыдно марая их рты влагой, но та почти остыла и оставшееся семя тоже, к удивлению, оно совсем не отталкивало старшего, а только лучше создавало условия скольжения, к слову, из-за которого едва ли не скачущий Мин рычит. Самое яркое, что было с Хосоком в двадцати шестилетней жизни — это сегодняшний день. Не лучшее расставание по его вине, поначалу напугавшее его тем, что вдруг он совершил ошибку, вспылив; вдруг чувства опустошения и одиночества не прекратят в безвыигрышной погоне мчаться за ним, не упуская след его каждого шага. Яркие эмоции, да, запоминающиеся. Но не особо хорошие, чтобы им радоваться или гордиться, как посоветовали бы окружающие, оправдываясь тем, что просто неудачный опыт нужно ценить и не повторять потом ошибок. Такое никому не хочется, проще надеяться на успехи, не познавая бед. И если бы не Юнги и не его хотелки почти потрахаться, то, скорее всего, так хорошо в эту секунду он бы себя не чувствовал. Ему за вечер, кажется, дали то, чего не хватало, не грело его и не утешало эти последние три года, которые забылись внезапно, только из-за внимания Юнги. Порой достаточно, чтобы поцеловали там, где это в особенности нужно, и сделал это тот, кто по-настоящему искренен в своих действиях. Хосок обнял друга, прижал мягкой силой к груди, из-за чего тот выгибается в пояснице и неудобно сутулится, скачет и ещё торопливее трётся об него, лишь бы не отрываться от его губ, иногда слепо тянущихся к потеряному теплу, стоило Мину всё же иногда на незаметные секунды отстраниться, глотая воздух и шумно передавая его через поцелуй. Юнги кончает тихо, беззвучно, но протяжно дрожа, сразу же лениво раскрывая свои веки и пьяно смотря на Хосока, чья голова всё ещё в его пекущих ладонях. Их животы в постыдном беспорядке, там влажно от того, что после вышло из Мина, и Чона же, напротив, томные ленты сладко сплели всё тело из-за ощущения жидкого тепла на коже. Вовсе не противно. В ночной тишине они мягко целуются, без языка, без отчаянного столкновения зубов и без страха задохнуться в страсти. Им не нужны слова, чтобы дать понять друг другу, что у них всё будет в порядке. Непременно.

***

За окном четвёртый час дождливой ночи. Небесная вода моросила ещё днём, теперь же она намеревается стать чем-то посильнее обильного ливня. Юнги не спится. Свет во многих соседних окнах жилых многоэтажек давным-давно потух, превращая уличный воздух в бескрайнюю мглу. Он может видеть собственное отражение в паре сантиметров от себя: лицо немного утомлённое. Ему бы лечь в постель и бездумно, наконец-таки, уснуть, но ему нужно подождать ещё недолго. Тихая вибрация ползёт по подоконнику, на котором Мин сидел и пускал бесформенные дымчатые фигуры электронной сигареты. На почти трезвые рецепторы кажется, что всё же вкус грейпфрута. Экран сотового горит с иконкой о пропущенном, а звонок от «стерва моего придурка» повторяется. И именно на второй раз, лениво хмыкнув, он принимает вызов, возвращая внимание прозрачной стене. — Хосок ведь у тебя? Сама бестактность, и у неё это не отнять — беспокоить в самый неудобный момент из-за собственной эгоистичной прихоти. Неисправима и глупа. Показалось бы весьма странным, что парень не раздражён, как это было обычно. Буквально на постоянной основе, что уже известно, чувство агрессии понемногу в нём щекотало внутренности, увидев или услышав её. Он просто знал, Наён даст знать о себе этой ночью, а объяснить он не сможет, как это происходит. Наверное, она слишком предсказуема, а, может, у него хорошая интуиция или же он действительно прекрасно читает людей, ориентируясь не по обложке, а по их спрятанным страницам. Он бы Хосока сравнил с самой доброй книгой, уютной, с той, которая имеет волшебную особенность приятно греть кончики пальцев и душу. А с Наён всё очевидно — книга, которую Мин сожжёт, не жалея. — Да, у меня. Его глаза метнулись в сторону друга, спящего у него в кровати, чья щека расплылась на одной из подушек Юнги, где он больше всего любит встречать свои сны. Мин не сдерживает мелкой улыбки. Хосок отрубился сразу, как освежился в душе и надел одежду старшего, смыв все признаки их физической близости. Никакой неловкости, к счастью, не было. Будто всё являлось обыденной вещью для них двоих. Поэтому Юнги, не выдумывая лишней херни, чтобы сказать что-нибудь и разрядить обстановку, чего делать не обязательно, потому что у них шло всё относительно комфортно, пошёл в ванную следом, но в ней провёл больше времени, чем того нужно было. Думал ни о чём и в тоже время о чём-то для него важном. Забавно получается, окружающих людей он, оказывается, понимает лучше, чем то, что творится у него в собственной голове. — Он тебе говорил, будет ли возвращаться? — звучит так же надменно, так, словно бы её никто и ничто не интересует. Вопрос звучит на самом деле двусмысленно — вернётся домой или к ней? Юнги нарочно усмехается, чтобы та наверняка слышала его едва уловимое злорадство. Как никак, пытается вести себя по-взрослому. — А ты как сама думаешь? — Он не отвечает на мои сообщения, — вдруг обрывает она. Голос стал тише доноситься из динамика. Осознание, что упустила Хосока, постепенно доходило до неё. Слишком поздно. — Сейчас спит. Он отключил телефон сразу, как ты ушла. — Это он меня послал, — не смело возмущается, приводя глупый пример, чтобы сделать виноватой не себя. Мин бы закатил глаза, если бы те сами не укатывались от желания поспать. — Видел, и ты заслужила. Хосок до сих пор посапывает, пока они принялись за молчание. А Наён, наконец, собралась с уверенностью, чтобы попросить впервые об одолжении человека, никогда не одобряющего её как потенциальную пару друга. — Передай ему, как проснётся, позвонить мне. — Не стану, — грубо. — Вашим любовным почтовым голубем не записывался. Если захочет, Хосок с тобой свяжется. Но я бы посоветовал тебе на это не надеяться. Первым сбрасывает он. Мысли, которые до невозможности хочется сказать на одном дыхании в лицо Наён, вдруг завыстраивались в очередь, ему бы объяснить то, какого человека она губила своим чёрствым поведением, но нет. Естественно, Юнги как другу заступиться за Хосока не сложно, однако его об этом, как бы то ни было, не просили. Чон отдельная от него личность, и тот вправе решать свои проблемы самостоятельно. Старший только поддержит или подтолкнёт. Думая о друге, Юнги согревается изнутри, а сам всё равно невыносимо скучает по теплу тела, которое раз вкусив, уже не забудет. Неторопливым шагом он доходит до кровати и осторожно ползёт по ней, в попытках не разбудить спящего шуршанием чистого постельного белья. В итоге, добравшись до Чона, он его обнимает, утыкаясь лбом в затылок. С уст сбежал глубокий вздох, слегка дрожащий от наслаждения и того, как чужая кожа пахнет, перед тем как сосредоточиться на сне. Но Хосок всё равно шевелится, разворачивается к нему лицом и вдруг сонно целует кончик его рта. Сделать в ответ то же самое он себе не отказывает. — Послал её на хуй? — хрипит куда-то ему в челюсть. Юнги беззвучно смеётся, мягко прижимаясь губами ко лбу засыпающего парня в его руках. — Ей хватило твоего раза.