О грехах и масляных красках

— Яблоки издавна вдохновляли алхимиков… — он разрезает фрукт напополам, подавая Уиллу вторую половину, — Сердцевина была символом пятиконечной звезды, и яблоня, соответственно, почитаемым деревом. Яблоко одновременно символ падения и возвышения. — Поэтому ты дал мне свою половину? Он ухмыляется, не глядя в выжидающие глаза напротив, совершенно расслабленный, словно лис, что перепутал норы, но решил не учитывать мнение хозяина о новом соседе. Грэм не сводит с Лектера напряжённый взгляд: когда он проснулся, вскинувшись после очередного кошмара, незваный гость уже сидел в кресле у кровати с ножом наперевес. Наглец. — Уилл, скажи, ты когда-нибудь рисовал? — Да. Часы. Ганнибал хихикает, словно речь идёт о безобидной шутке, а не одном из сотен его грехов: — Прости мне внезапное вторжение, — просквозило чем-то почти искренним, — я был уверен, что ты тоже страдаешь бессонницей. Позволь нарисовать тебя. Луна едва подсвечивает лицо Лектера, окуная его в удушливую тьму, рисуя трижды проклятые Уиллом ветви рогов на голове. Ганнибал ловит его взгляд на макушке и рефлекторно поправляет волосы. Наваждение исчезает, жаль лишь, что психопатичный психиатр оказывается вполне настоящим. Грэм осторожно положил половинку яблока на прикроватную тумбу и подвинулся так, чтоб иметь пути отступления, пока его рука незаметно нащупывала рукоять пистолета под подушкой. — Ты пришёл… — Грэм почти наивно хихикает для отвода глаз, — Нарисовать меня? — Верно. Тебя и твой разряженный пистолет. Мужчина замирает и ждёт долгие секунды, прежде чем убедиться, что Ганнибал, удивительно спокойно жующий яблоко, не бросится на него с ножом, и последним воспоминанием Уилла не будет искажение его безумного лица. Лектер скрипнул челюстями: он никогда не научится адекватно принимать людское недоверие. — Тебе бы не нужно было спать с оружием, если б ты приютил собак, а не они тебя. — Либо, если бы я продолжил возиться с моторками… — он устраивается удобнее, даже включает лампу на прикроватной тумбе, чтоб её мягкий свет медным цветом разлился по его точёной линии скул, челюсти, крепкой шее, чтоб отразился демоническими огоньками в глазах, которые он всё равно не обращает к Лектеру, — Как мне сесть? — Это не важно, — звучит почти как комплимент, — только прекрати думать о пистолете, считай, мы на мирной территории. Я не трону тебя, а ты не тронешь меня, — он протягивает ему ладонь для рукопожатия, всё ещё пытаясь поймать бегающий по всей комнате взгляд Уилла на себе, — договорились? Договорились, судя по вмиг расслабившимся плечам. Ганнибал хохотнул свысока, всё ещё уверенный в себе, и даже не заметил, как задержал дыхание, когда смотрел на протянутую ему в ответ кисть. Не осознал, как фантом тепла от влажной руки Грэма он словно попытался задержать, стискивая ладонь в кулак, но чужое тепло всё равно ускользает, что растворяющийся аромат чистоты, обрамлявший когда-то Уилла. Ганнибал по-волчьи ведёт носом, уловив отголоски запаха своего храма памяти — ударяющие по самому нутру кедровые ноты, дух ещё тёплого сырого мяса и щепотка пламени: горчащий на языке пепел столь же изыскан, что взрывающее рецепторы мускатное послевкусие, и Ганнибал гонит непотребную мысль о том, как однажды распробует его, Уилла Грэма. Тихо шуршат страницы — Лектер, покончив с яблоком, наконец приступает к рисованию, только не берётся за карандаш, сразу достаёт из деревянного футляра художественные кисти, масло и палитру, обращает взгляд к заранее открытому растворителю, а после вновь поворачивается к своей модели. Ганнибал опирается на подлокотник, приблизившись к нему, но не выйдя за рамки чужих личных границ, чтобы изучить его лицо, словно не помнит наизусть каждый изгиб. Грэм пытается стряхнуть побежавшие по плечам мурашки — слишком явно ощущается, что его будто прощупывают руками, как это делают слепые. Уилл позволяет себе повернуть голову, якобы ищет удобное положение, а сам пробегает взглядом по странице — пока он спал, его уже нарисовали в графике. — Теперь я окончательно не понимаю, для чего ты меня разбудил. — Тебя разбудил не я, а кошмар, — он обращает взгляд на Грэма, но не успевает поймать его взор, словно они затеяли какую-то дурацкую игру в негляделки, — если б тебе ничего не приснилось, я остался бы незамеченным исключительно до момента, пока сам не захочу раскрыться. Если хочешь, можем обсудить содержимое твоего сна… — Лектер коротко усмехается самому себе, — Довольно удачно, что в момент пробуждения рядом оказался я. Как Грэм сперва бросился на тёмный силуэт перед кроватью, чудом не напоровшись на нож, а после был схвачен в крепкие успокаивающие объятия, он предпочёл бы забыть. Уилл просто не хочет помнить, насколько сильную необходимость он испытывает в руках, поглаживающих его взмокший затылок. — Кошмары тяжело прогнать самому, — не отвлекаясь от дела, пробормотал Ганнибал, — в такие моменты люди превращаются в слепых котят — они тщетно водят носом вокруг, пытаясь сориентироваться в полной темноте. Нужен кто-то, кто откроет нам глаза. Ловко скрывает проявление человечности за выгодой для себя самого: мол, подай утопающему руку и обретёшь должника по гроб жизни, только Уилла уже так не провести. Ганнибал осторожен, он — хищник, обступающий жертву, которая, быть может, теперь в силах сожрать того, от кого было принято прятаться. — Я не хочу обсуждать свои сны сейчас, — потухшие глаза снова ловят жёлтый свет лампы, загораясь будто изнутри, — у меня для этого время назначено. Храбрится, но до сих пор стонет во сне и оголтело машет головой, пытаясь убежать от хватающих за ноги ледяных рук смерти. Сегодня его казнили не на электрическом стуле и не инъекцией: Грэм был сброшен на пол в смирительной рубашке, а чьи-то руки, словно появившиеся из черной мазутной лужи, затянули на горле удавку. Уилл не мог справиться с подступившей от охватившего ужаса тошнотой, едва не захлебнулся в собственной рвоте, вертясь пойманным зверем, пока верёвка плавно обвивала напряжённую шею, что змей, выдавливающий из жертвы жизнь кольцами своего тела. Картинки пережитого страха слепящим калейдоскопом проносятся перед глазами, так что Грэма охватывает паника, он забывает, как дышать, в висках стучит десятком молотков, а глаза живо носятся по комнате, потому что несчастный видит наяву, как его тащат по полу. Голова кружится от сковавшего чувства удушения, он кое-как задирает голову, взглянув на того, кто волочет его, что сорвавшийся якорь, смотрящий со дна на сбитый с курса корабль. То не кровь в висках стучала — то были мерные шаги оленя, что шёл, величавый, по грязному бетонному полу, обратив голову к полубожественному свету люминесцентных ламп, а на ветвистых рогах его — та самая верёвка. Уилл крупно вздрагивает, хватаясь за горящее от ожогов удавки горло. В голове зазвучали демонические напевы скрипки: Ганнибал наконец-то поймал его взгляд, запомнил до мелочей эту неповторимую смесь стыда и испуга, впитал её, утопил цвет ужаса в индиго и малахитовом. Нечто тугим горячим комом разрастается в груди, но Лектер не может ответить себе, что ощутил — сиюминутное желание помочь утопающему или томное садистское возбуждение. Он откладывает кисть, вмиг состроив на лице безучастное, почти безразличное выражение, и подаёт Уиллу платок, свёрнутый аккуратным конвертом в нагрудном кармане его пиджака. — Не смотри на меня так, — буркнул Грэм, стерев пот с лица, — чувствую себя жалким. — Проявления слабости часто воспринимают как клеймо, перекрытие доступа к нормальному социальному взаимодействию. Кажется, что раз ты болен, то обязательно вызываешь у окружающих жалость, и общаются с тобой лишь ради того, чтоб ты не лез в петлю, — у Уилла при упоминании петли снова спирает горло, — однако меня ты считаешь психопатом, а значит, можешь мне доверять — мне неведомо чувство жалости и сострадания. — У меня есть поводы относиться к твоей психопатии со скепсисом, — как неосторожно, но всё равно ловко он заставляет Ганнибала резко взглянуть на него, — возможно, ты и безумен, но не бессердечен. Это почти флирт. Почти обнажение друг перед другом душ, чёрт с ними, с телами. Между ними всего метр расстояния, сократить которое будет чем-то непотребно-пошлым, неправильным, сводящим весь азарт охоты друг на друга к нулю. Первая струна скрипки, поющая голосом настырного жаворонка, прощебетала на грани мерзкого писка и затихла, разорвавшись. — Я всё же не ошибся, когда выбрал образ святого Себастьяна для твоего портрета, — он смеётся одними лишь глазами, заглядывает в отрешённое лицо Уилла, чтоб тут же перенести на бумагу его плотно сжатые губы, — бедолага тоже не отрёкся от своей веры, хоть и знал, что ему не выжить. Ещё и казнили его дважды. Уилл не решается сказать, что Ганнибал его кисти примерил бы образ Сатурна, охваченного безумием, озверевшего от ударяющего в нос запаха крови, потому что он пожрёт то, что породил. Так однажды и Лектер устанет играть, перестанет терпеть, что удав, вдоволь развлёкшийся с мышью. Но страха отчего-то нет — только странный, запретный интерес. — Эта техника называется сфумато, — он представляет, как осмелевший Грэм вырывает ему зубами кадык, пока делает мелкие мазки вдоль шеи почти нежно, словно водит кистью по оголённой коже, не бумаге, — отличительная черта картин Леонардо да Винчи, отсюда они кажутся такими мягкими, будто зритель видит каждый портрет сквозь призму влюблённости. К слову, Леонардо догадался подмешать в масло пчелиный воск. Обеспечил картинам долгую жизнь… Перед глазами встаёт тот труп, чьё тело измучил рой пчёл. Уилл вздрагивает, медленно выдыхает, собираясь с мыслями, разминая заледеневшие на почве стресса руки. Он осторожно тянется к тумбе, стараясь не исказить ракурс в глазах Лектера, но Ганнибал сам останавливается, чтоб пронаблюдать за хозяином дома. Голос Грэма сипловат: — Возьмём перерыв, — и открывает шкафчик, чтоб выудить из него сигареты. Людоед вздёрнул бровь, всем видом демонстрируя пренебрежительное удивление: — Мне прочитать лекцию о вреде курения? — Нет, всё равно не поможет. Могу лишь посочувствовать, если ты уже подобрал рецепт приготовления моих лёгких. — хмыкнул Уилл вовсе невесело, — Странно, что с твоим-то нюхом сделать мне замечание ты решил только тогда, когда увидел пачку, а не почувствовал запах. — Вонь псины всё перебивает. — Не обязательно приходить в псарню, если не переносишь запах собак, — он взглянул на часы, — почти три часа ночи. — Ты прав, — выдыхает Ганнибал с деланной тоской, — приличные люди выгоняют гостей в такое время суток. Скрипка потеряла вторую струну, когда её кричащий полёт вверх внезапно оборвался. Лектер поднялся с жалобно скрипнувшего кресла, положил раскрытый блокнот на кровать, чтоб не смазать рисунок, и принялся собирать сумку. Грэм резко протянул руку, столь же внезапно одёрнул её и, нетрезво покачнувшись, пробормотал: — О приличиях уже не может идти и речи, оставайся до утра. Всё равно не долго… Кофе? — Я не откажусь. Руки Уилла дрожат от постоянного недосыпа и волнений, так что чашка, взятая не верными ему пальцами, почти сразу улетает на пол, призвав нескольких псов, решивших разведать обстановку. Ганнибал присаживается на корточки и собирает осколки в ладонь, пока Грэм отводит собак в другую комнату, чтоб запереть там. У обоих на языке вертится препоганая шутка о разбитых чашках, но оба молчат. Уилл ему благодарен: он слишком устал от человеческой личины Лектера, от расходящейся по швам ауры фальшивой безопасности, которой этот змей привлекал к себе слабых мышей, поигрывая гипнотическими кольцами чешуи. Он помогает собрать осколки, переходит в наступление, намеренно касаясь чужих рук, чтоб не увидеть — почувствовать чужой взгляд. В глазах Грэма уже никакой напряжённости, отнюдь — он играется с ним, показывает, что цепочку из тонких звеньев нервов Уилла намотали на шею мучителя. Ганнибал едва удерживается от того, чтобы облизнуться: в нос бьёт этот запах… Безумия. Незрелой и пока рудиментарной жажды главенствовать над всем. — Хозяин из меня никудышный, — тихо выдыхает Грэм, выбросив остатки павшей смертью храбрых чашки в мусорку, — ни светских пиршеств, ни приготовленного кофе. — Позволь, я сделаю, — улыбается Лектер слишком искренне, — обещаю ничего не обронить.

***

Они стоят на веранде: Ганнибал пьёт кофе, с которым сделал всё, что мог, но низкосортность даёт о себе знать горечью на языке, а Грэм отчаянно запахивает ворот куртки, морща нос от щипающего ночного ветра, смешно пытается одновременно курить и греть свободную руку о чашку кофе. Уилл выдыхает первый, приносящий обманное ощущение эйфории, клуб дыма, чтоб тихо спросить: — Почему масло? — Изобретение масляных красок многие приписывают Яну ван Эйку, хотя на самом деле это заслуга афганских мастеров ещё шестого века нашей эры… Бамианские статуи стояли пятнадцать столетий, а потом были взорваны, ознаменовав наступление двадцать первого века, — начинает он менторским тоном, утайкой оглядывая собеседника с ног до головы, — однако разрушение этих исполинов открыло нам систему пещер, скрытую в глубине горы, а обнаруженные фрески на стенах мгновенно сделали из Яна ван Эйка скромного гения живописи, без флёра первооткрывателя… Святой Себастьян, убитый ввиду невозможности отказаться от своей веры, написанный красками, которые обнаружили, уничтожив чудо света. И лицо святого позаимствовано у пока единожды казнённого Уилла Грэма. Сплошные символы, чёрт бы их побрал. Одеревеневшие пальцы с трудом берутся за сигарету, когда Грэм хочет стряхнуть пепел, но под куртку тут же заползают ледяные лапы морозной ночи. Чёртова змейка сломалась, а он забыл её починить. Лектер, наблюдающий за этим спектаклем уже пятую минуту, протягивает к нему руку, замирает, видя, что собеседник рефлекторно отпрянул. Тон Ганнибала становится до злящего доверительным, сквозит деланным теплом: — Позволишь? — Да. И тот запахивает одежду назад в родительском жесте, продолжая придерживать, пока Уилл не докурит. В конце концов, святой Себастьян мучился от пронзивших его тело стрел, а не насморка. В воздух просачивается странное напряжение, мужчина стоит, как статуя, словно Лектер держит его за горло. — Я пугаю тебя? Ганнибал бессовестно испортил последнюю затяжку, ведь Грэм, засмеявшись, подавился, будто ему рассказали бородатый несуразный анекдот: — Чтобы поймать хищника, нельзя оставаться добычей, — в липкой полутьме его глаза незнакомо блеснули, прорезанные плотоядным блеском луны, — можно только ей прикидываться. — Только вот вкусившая человечину собака страшнее той, которая питалась кормом, но бегала с грузами на шлейке десять километров в день. — Я не взял бы себе пса-людоеда. Ещё одного просто не прокормлю. Ганнибал отпил кофе и так невозмутимо, как только позволяла ситуация, констатировал: — Гав. Третья струна, чей голос был ниже и опаснее, разорвалась со звонким смехом Уилла. Он едва не расплескал кофе, который успел остыть, прежде чем кивком головы позвать гостя обратно в дом.

***

В голове Ганнибала звучит низкий угрожающий рокот скрипки, ни проблеска жизни, ни надежд вырваться ввысь, в затянутое тучами небо — только баском с его траурным воем, какой издают лишь подстреленные на снегу волки. Лектера манит эта мелодия смерти, раздающаяся от Уилла, будто музыка льнёт из его нутра, и это наваждение трудно от себя отогнать. Ганнибал делает последний штрих — блеск слезы в побелевших от ужаса глазах портрета, и наконец разворачивает его к натурщику: — Не могу понять, чего не хватает. Грэм заглядывает в блокнот, встретившись взглядом с собственным ожесточённо глядящим на него лицом. Словно он опять заглянул в зеркало, не приняв успокоительные. — Красиво, — он кивает, усиливая эффект от своих слов, — может, нужно добавить… — Покажи, — и вручает ему кисти и палитру. Уилл посмеивается, замотав головой: — Я испорчу. Ганнибал попытку отступить игнорирует, и лишь когда Грэм ощущает, что ожившие на секунду глаза психиатра уже просверлили в его лбу дыру, он вздыхает, принимая рисовальные принадлежности. Как и задумано, святой Себастьян с перекошенным от боли лицом Уильяма Грэма проткнут стрелами, однако не насмерть, как завещали библейские каноны. Квинтэссенция боли и первобытного ужаса, изуродовавшая его светлый лик, кажется чуждой, словно на портрете изображён не он. Если только… — Рога. Пальцы Грэма странно напрягаются, а лицо пустеет: первые отголоски погружения в таинственный абиссаль собственного рассудка. Он окунает в краску гибкую кисть, словно загипнотизированный, и отпечатывает свои ночные кошмары на безукоризненно-идеальном портрете. Его неуверенные полосы выглядят несуразно, в них есть что-то от детского рисунка, и это завораживает сильнее, чем если б Уилл не нарисовал, а написал их. Ганнибал не скрывает смесь тепла и самодовольства во взгляде, трогает несчастного профайлера за плечо, вырывая из бездны, и, не снимая руки, тихо проговаривает: — Должен сказать, ты меня задел: наложил на меня образ оленя и ассоциируешь с ним, однако я не имел к этим животным столь прямого отношения… Если уж говорить про символы, то… — Символы… — он хихикнул и повернулся к собеседнику, осклабившись так, что не понять было — оскал это или добродушная улыбка, — Артемида превратила в оленя охотника, который видел её обнажённой. Сама суть его слов проступила чернотой на бывшей только что розоватой коже. Грэм берёт с тумбы потемневшую половинку яблока. У звучащей в голове скрипки лопнула последняя струна, хлестнув по воспалённому мозгу.