Наказание

***

Его глаза были закрыты, а руки двигались сами по себе, словно они действуют по отдельности, играя неизвестную для Осаму мелодию, но та была будоражащей слух и приятной по звучанию. Дазай мог бы смотреть вечно на то, как Фёдор играет аккорды, медленно поднимая голову вверх, открывая свою шею и сильно нажимая на завершающие аккорды. А он это делает так чувственно, будто играет в последний раз в этой жизни. — Вау, — сказал кареглазый, — я и не думал, что ты умеешь так играть. Фёдор повернул голову в его сторону и посмотрел как на клоуна, но, отчасти… Так и есть. Бывший мафиози знает, что тот умеет играть, и даже порой подслушивает, стоя за дверью, как он играл на этом самом привычном для того фортепиано. Дазай решил притвориться, что впервые слышит, даже понимая, что Фёдор об этом знает. Это впервые, когда они так сидят, а Достоевский играет кому-то ещё, кроме Николая. — А ты ещё можешь что-нибудь сыграть? — проговорил Осаму с наигранным удивлением. — Конечно. Скажу даже больше: я могу сыграть всё, что твоя грешная душонка пожелает… Очи Осаму засияли, а брови вдруг поднялись, стоило услышать «пожелает», образуя ещё большее удивление. Ему прямо и хотелось подметить эту внезапную доброту его собеседника, но промолчал. Не хочется портить эти прекрасные мгновения, давным-давно ушедшего хорошего настроения Фёдора и пришедшего обратно спустя столько времени. Осаму Дазай даже сейчас обманывает себя: пытается понять, анализируя своё поведение, отношение к нему, и, смотря в глубину этих глаз, он начал понимать, что давно утонул в этих аметистовых очах, что заполнены тоской и печалью. Будто глаза Демона повидали всё, что только можно было и нельзя, а теперь опечален своей давно ушедшей «человечностью», как и давно потерянным смыслом, найдя его в религии. Худощавые пальцы, которые слишком изящны в своей пластике и некой ловкостью для парня, начали играть новую мелодию. Каждая нота пробивала на грусть, но, потихоньку становясь веселее, наполняла эту комнату счастьем. Нога через определённое время постукивала, а когда ему становилось в некоторых моментах сложнее, тот приоткрывал свои глаза и смотрел либо в никуда, либо на клавиши, и, наклоняясь вперёд, сосредотачивался. Дазай глядел на Фёдора: упорно старающегося максимально идеально сыграть мелодию; и на пальцы, что так плавно играли, но быстро и живо. Демон попадал под контраст ночного света, что сеял в его глаза, тем же меняя немного цвет зрачка, но, зная это, — он старался не обращать внимание ни на что, кроме игры. Будто он и фортепиано — одно целое. Постепенно заканчивая мелодию, Фёдор снова расслаблялся, наклоняя голову вперёд и закрывая глаза, а тёмно-фиолетовые волосы чёлки красиво расположились, и появляющаяся улыбка, в которой тот постепенно расплывается, наслаждаясь игрой, — была не менее прекрасной. В комнате прозвучали быстрые и восторженные хлопки, а те, в свою очередь, отдавались эхом в помещении. — Я, конечно, мало в этом разбираюсь, но скажу своё непрофессиональное мнение, — Дазай перестал улыбаться. — Это было восхитительно. Твоя игра, Достоевский, смогла пробить меня на искренние эмоции. У Фёдора в глазах возникло лёгкое непонимание и удивление. — Шутка. Видел бы ты своё лицо в этот момент. Достоевский поднёс руку ближе к рту и начал грызть свой ноготь. Это означало ничто иначе, как то, что сейчас всё идёт не по плану, а может, что он долго не грыз их из-за игры, и возникло желание его излюбленной привычки. Осаму удивлялся, как его ногти всё ещё живы после таких раундов. Дазай потянул свою руку к его голове. — Ты же знаешь… — проговорил тот, убирая тянущуюся руку к его волосам, дабы погладить, — я не люблю вот эти нежности. — Конечно, знаю, — улыбнулся он, — я никогда не упущу момент поиздеваться над тобой, Фёдор. Достоевский встал и прошёл к полке книжек. Он уверенно протянул руку и сразу же достал Библию. — Опять ты за своё, — протянул Дазай, — почему же ты так одержим религией? Если Бог существует, значит, он меня слишком ненавидит и не любит. Ответь мне, Фёдор Достоевский, почему же он так меня ненавидит? За что мне это наказание? И разве нормально то, что он наказывает и людей, любящих его, и людей, что не любят его. Он наказывает буквально всех. Тех, кто не виноват, а кого-то по заслугам, но что делать, если он наказывает за просто так? Его собеседник открыл Библию, повернулся, опираясь на полку, и проговорил своим томным голосом: «Он никогда не наказывает просто так. Бог наказывает за злодейство именно потому, что Он есть Любовь. Равнодушное невмешательство при виде злодейства называется не любовью, а подлостью. Мы словно его дети, и это совершенно нормально, порой, наказывать своих непослушных детей, так как без этого нельзя воспитать чадо, которое не понимает что плохо, а что хорошо. Он никогда не оставит тебя безнаказанным. Бог наказывает всех, но кого-то по-немногу, а кого-то тяжко. Понимая, что им ничего не будет без наказания, те будут грешить.» — Иначе говоря, все ненадобные Богу или не подходящие под его слова — грешники. Хах, ещё лучше, мы все грешники, чтобы мы не делали. А какой в этом смысл, если наказание может быть за всё? Хоть в монашество подавайся, чтобы уж точно подходить под заповеди Бога. Зачем же всё усложнять — нельзя что ли нас было сделать совершенными изначально, а так, мы будто неудачные эксперименты, созданные от скуки. А, так и есть… — Чтобы ты не говорил и не напридумывал себе, но за каждым «преступлением» следует своё наказание. Наказание может проявляться в трёх видах. Первое: чувство вины. Ты никогда не задумывался, что чувство вины — это уже своего рода наказание? А когда ты его чувствуешь на протяжении долгого времени — тебе становится хуже и хуже изнутри. Раз кто-то, допустим, не получил наказание тут, то того будет ждать Божий суд, где и объявится, куда идти. Это тоже своего рода наказание. Только это наказание за поступки. Это единственное место, которое никто не избежит, и там все будут равны перед своими поступками. Третье — это закон. В обществе каждый знает, что за определённое преступление — своё наказание… Дазай засмеялся. Не останавливающийся, звонкий смех заполнил это немаленькое помещение, а его голос звучал в ушах Достоевского, так как тот смеялся почти две минуты. Фёдор, стараясь не обращать внимания на него, перечитывал такую родную для него Библию, но всё равно поддавался влиянию раздражения. — Нас ничего не ждёт после смерти. Я даже аргументы по поводу опровержении религии не буду говорить, от того, что это скучно и стало затягиваться. Ты любишь лить воду в разговоры и от этого же и затягиваются наши разговоры. Ты ловко убежал от ответа, так как сам не знаешь…

И будет гнев его, оттого немного мерзко на душе. Ничего не ждёт потом, кроме Божьего суда, — Смело уверяет он. Ему верить в Бога легче, убегая от проблем, Но, несмотря на это, он закрывает свои очи, И медленно проходит к воплощению греха. А сам тот, улыбаясь, раздражённо качая головой, Захочет он исправиться, от тягучей, ужасающей вины… И смех его, что будет очень звонок, Разливаясь по всей комнатке с роялью. Он не верит в любовь Бога, и не верит тот в тебя, Но может, станет легче, проживая в мифах, сказках? И откроет он свои глаза, не увидит яркий свет, Уходя, прощаясь, в Ад. А сам тот, улыбаясь, поведёт тебя с собой. Захочет извиниться, избавляясь, от раздражающей вины…