Фенилэтиламин

Кагами поправляет пластиковые очки беглым жестом, кривится. Опыты не сходятся с вымеренными до молекул формулами, хоть ты тресни. А Маринетт мало что в этом понимает. И все что она может сделать — это неуклюже положить ей руку на плечо. — Дюпен-Чен, — дёргается азиатка, отрываясь от записей, — совсем сдурела, чего подкрадываешься? А если бы у меня в руках были реактивы? — Прости, — машинально выдает она, и прижимает к груди дрожащую руку. А плечо у Кагами подозрительно теплое и нежное, для такой то хладнокровной особы. Коротко стриженные волосы липнут к взмокшему лбу, и Маринетт хочет их поправить. Но единственное, что она себе позволяет — лишь заострить на черных прядках свой робкий взгляд. Должно быть, она ее бесит. Приставленная лаборантка, от которой бед больше чем проку. Наверно, так и есть. Это было бы справедливо. Когда Цуруги гневно выясняла, почему она должна курировать новенькую лаборантку ответ Менделеевой был тверд, возражений не терпел: — Потому что это теперь входит в твои рабочие обязанности, а теперь не мешай мне работать. Но на самом деле Кагами на удивление добродушно относилась к девушке и даже как-то раз позвала пропустить пинту после работы. — Тут у меня остались ещё документы, — протянула в тот раз Маринетт, запоздало прикусив язык. Ну что за идиотка? Можно и завтра их разобрать… И уже хотела было согласиться, но Кагами лишь пожав плечами и накинув приталенное чёрное пальто, ретировалась с рабочего места. * Маринетт не помнит когда начинает крутиться у зеркала добрые двадцать минут, перед выходом на работу. Или как в один момент с чего-то вдруг пробивает дрожью руки с колбами, когда она несёт их для Цуруги и встречается с острым взглядом янтаря. — Все в порядке? — равнодушно бросает Кагами, разглядывая что-то в микроскоп. Тонкие пальцы с красным лаком находят ручку и бегло записывают химические иероглифы. Маринетт спешно набирает воздуха в грудь. — Да, — тихо отвечает она, продолжая пятиться на ладони Кагами. Тонкие, да непозволительно красивые. Зачем химику красивые ладони?.. Несуразица какая-то. — Может на обед вместе сходим? — рвано спрашивает она, заминая паузу и расставляя треклятые колбочки по местам. — Может, — кивает Цуруги, не отрываясь от бумаг, — тебе явно нужен крепкий сладкий чай, ты вся бледная. Забавно, но Маринетт ловит себя на сравнении этого незамысловатого напитка с Кагами: та тоже крепкая, сладкая, и давление повышает. * Маринетт устало жмуриться дабы дать глазам хоть что-то похожее на отдых. Менделеева в этот раз просто закидала ее нудными никому ненужными бумажками — шелестящие дети бюрократии. Выписки, заметки, отчёты по реактивам: все приходилось сверять, переносить в цифровой вид. Другими словами — мартышкин труд. Но она прекрасно понимала, что для работы секретарши ее и наняли. Не опыты же ей ставить, верно?.. — Дюпен-Чен, — тихий голос пускает дрожь по ее плечам. Кагами недовольна как всегда. — Сколько можно сидеть, время видела? — А ты тогда чего тут, — недовольно бурчит Маринетт, и подпирает голову рукой, сминая челку. И даже забывая привычно смутиться — с усталости, наверное. — Чтобы ты не просидела здесь до утра, — черканит Цуруги, и встает в боевую, не иначе, стойку. — Быстро домой. Маринетт смущённо отводит голову подальше — в жёлтые бумажки выписок. — Раскомандовалась тут, — бубнит она подружкам-цифрам в смете. Те лишь безмолвно смотрят в ответ круглыми нулями и шестерками. От Кагами недовольный тон ее, конечно, не укрывается. Но к удивлению она меняет гнев на милость, а голос становится непривычно мягок: — Чего противишься? Я же как лучше хочу, — она нежно кладет ей руку на плечо, тревожит уставшие мышцы. И наконец разворачивает к себе. Сейчас уже от смущения никакой усталостью не прикроешься — глаза, блестящие в полумраке кабинета, на сквозь пробирают. — По правде, я сегодня собиралась остаться тут, — сдается Маринетт под таким натиском, — дома одна ругань, а тут хотя бы тихо. Слова веят горечью, оставаясь на искусанных губах налетом. Неприятно. Маринетт не привыкла вытаскивать свои проблемы в люди, особенно те, что касались семьи. Кагами вдруг смотрит с явным пониманием и даже сочувствием, что для Маринетт мягко сказать удивительно. Она ожидала услышать, что она просто слабачка — ведь это она так часто слышала от Сабин во время своих напуганных слез. Всегда некстати, всегда раздражающих. Кагами перехватывает ее ладони и отодвигает злосчастные листики с таблицами. — К черту Менделееву, — шепчет она близко-близко, — тебе надо развеяться. * Ей бы отнекиваться — хотя бы ради приличия, но в то же время жутко страшно вновь упустить шанс провести время с Кагами. Поэтому она скромно тупит взгляд, делая вид что ее ужасно интересует бардачок потрёпанной машины Цуруги. — И все-таки, куда мы едем? — разрезает тишину ее голос. После долгого молчания он кажется чужим. — Ко мне. Выпьем, переночуешь там. К лицу тут же приливает жар. А во рту образуется каша из несвязнных меж собой слов. — Ты что, я не хочу создавать тебе неудобства, — мямлит она наконец что-то членораздельное. Предложение, бесспорно, было заманчивым, но уж больно наглым со стороны Маринетт соглашаться. — Брось, — заключает Кагами тоном, не терпящим возражений, — никаких неудобств. Сама не помню когда в последний раз уже по человечески с кем-то общалась. На губах Маринетт застывает неозвученный вопрос, и оставшуюся дорогу они едут каждая в своих мыслях. В квартире у Цуруги чисто — даже чересчур, много белого и красного. Кровь с молоком. Маринетт неуклюже задевает вешалку для одежды и та звонко брякается на пол. Она съеживается, съедаемая виной, но Кагами лишь усмехнувшись ведет плечом. — Похоже ты неуклюжая не только на работе, а перманентно. — Прости… — Ничего, вешалку подарила мать, так что поделом ей. Маринетт разевает рот и запоздало смеется, увидев огонек в глазах Кагами. Все же она не такая холодная, какой хочет казаться. И странно, но это не удивляет, а напротив заставляет удовлетворенно улыбнуться. Вечер тянется, и после вялого диалога о работе и перемывания костей коллегам, темы себя потихоньку исчерпывают. И тогда Цуруги с невозмутимым видом достает из шкафчика бутылку красного вина с пёстрой этикеткой. — Ого, нас что, ждут откровенные разговоры про секреты да любовь? — пытается шутить Маринетт, но все же осекается. — Что-то вроде того, — кивает Кагами шутки не уловив. Она разливает напиток по витиеватым бокалам и протягивает ей один. Маринетт смущённо молчит, и делает несколько больших глотков. Алкоголь растекается теплом в горле и чуть развязывает узел в животе. — Но наверно ты в любовь не веришь, — пожимает плечами она как бы между прочим, едва не выронив бокал, махнув рукой. — С чего это вдруг? — голос Кагами сквозит недовольством. Вот же ляпнула! — Ну, — Маринетт жмется, завидев тонкую морщинку меж ее бровей. — Ты похожа на такого человека… Кагами отводит суровый взгляд и сдержанно улыбается своим мыслям. — Может быть, — соглашается наконец она, — но, учитывая, что любовь это всего лишь химическая реакция — не верить в нее достаточно глупо. Хмель в голове мутит слова, и Маринетт прищуривает глаза, внимательно глядя на Цуруги. Та устало вздыхает. — Я конечно понимаю, что ты не химик, но не знать про фенилэтиламин… Дюпен-Чен, твоей безалаберности можно только поражаться. Слова Кагами ругаются, а взгляд — урчание тонкотелой дикой кошки. И поэтому Маринетт позволяет себе продолжить пялиться на коллегу и улыбаться. Глупенько так, хмельно посмеиваясь над ее сердито поджатыми пухлыми губами. Розовые и должно быть очень мягкие. Она нагло строит ей глазки, превращаясь во все внимание. — Ну ты даешь. — Сдается тем временем Кагами. — Фенилэтиламин — это то, что ты зовешь любовью. Когда мы проявляем к кому-то симпатию — мозговая активность способствует его выработке. Вместе с серотонином, дофамином… Эй, я сказала, что-то смешное? — осекается Цуруги и ее бледные щеки чуть алеют. Маринетт никак не может перестать улыбается. И готова спорить, что это тот самый чертов фенилэтиламин, или серотонин — кто их знает. Ей не было до гормонов большого дела. Дело было только до девушки с бокалом красного вина в тонкой руке. — Нет-нет, — запоздало говорит она, подпирая голову рукой, — должно быть, ты меня считаешь совсем глупой, раз я не знаю таких вещей, — смущенно хмыкает она, делая глоток. Кагами не торопится с ответом. А потом обреченно улыбается. — Может и считаю, да только это не делает тебя плохим человеком в моих глазах. Ответ хоть и теплый, но улыбку стирает — странно все это. А Кагами наоборот непривычно улыбчива. Видимо в ее вселенной она только что сделала комплимент. И Маринетт ничего не остается, как открыть рамки сознания и его принять. Бутылка вина тает в вечере, который они проводят на просторной кухне. С каждым бокалом, не улыбаться, глядя на хозяйку дома, становится тяжелее. Да и Кагами будто бутон амариллиса — все цветет на солнце. И Маринетт решает самодовольно мнить себя этим самым солнцем. Хотя бы один пьяный вечер. Наверняка мысли отражаются на ее лице — другого объяснения последующим словам Цуруги нет: — У тебя глаза красивые, — выдает она, складывая руки на столешницу и прямо глядя на нее. Ну и взгляд — прошибает трезвостью моментально. — Чего?.. Кагами смеется и Маринетт несмело улыбается в ответ. — Ты само очарование, ты знаешь об этом? — продолжает Цуруги, прячет улыбку за бокалом вина. — И непонятно к чему называешь это глупостью. Маринетт усмехается и жмется. Удивление скачет, но не так сильно как стук собственного сердца, что решило сегодня окончательно сойти с ума. — Так вот почему ты меня к себе позвала — за красивые глаза, понятно, — прячет она смущение за смехом. — И это тоже, — Кагами загадочно улыбается, — А еще не хотела, чтобы ты ночевала на работе в компании одиночества. Понадеялась, что мое общество все же приятнее… Затем она бросает внимательный взгляд, и дыхание сбивается. Маринетт робко протягивает руку и сжимает ее ладонь в своей безмолвной благодарностью. Ей кажется, что миндалевидное тело в ее голове подозрительно расщедрилось на гормон любви, потому что девушка перед ней светится треклятой привлекательностью. А затем - к большому удивлению - крадет у Маринетт требовательный поцелуй. И та не хочет распробовать удивление от происходящего. Хочет лишь собирать остатки вина с пухлых губ. Так и есть — мягкие. А сама Кагами тонкая, крепкая спица. Пронзает сердце и мысли нежными движениями, при том не давая отступиться ни на шаг. Ей рассеянно думается, что должно быть Цуруги не впервой целовать девушку, в отличае от нее самой. К и так уже розовым щекам приливает кровь, и она готова поклясться, что выглядит сейчас как помидор. — Все в порядке? — усмехается Кагами, пробегая ладонью по ее лицу. И Маринетт вдруг становится страшно. Страшно что они пьяны, а обстоятельства совершенно случайно их подбили на такое времяпровождение. И что реши она пойти сегодня домой — ничего бы этого точно никогда бы не произошло. — Да, — вторит ее шепоту Маринетт, — просто я кажется действительно в тебя влюбилась, — виновато признается она и чуть отстраняется, — знаешь, этот чертов гормон любви. И даже если завтра вино выветрится, он так никуда и не уйдет. Как бы она не старалась — в тон таки пролезла обреченность. Произносить эти слова было тяжело, но облегчение от признания немного сбавляло градус. — Значит поэтому такая неуклюжая. Я уж было подумала что ты и впрямь катастрофа ходячая, — отводит взгляд Кагами, — и ты меня почти в этом убедила. Почти. Она улыбается нежно, берет ее за руку и бегает по внешней стороне ладони пальцем. — И совсем не глупая, — шепчет она приближаясь, — это всё фенилэтиламин. И Маринетт ловит себя на мысли, что в таком случае у нее просто не было шансов не влюбиться в Кагами. И та дарит ей ещё один поцелуй. Жгучий как солнце, поселившееся у Маринетт в душе.