Чистота и истинность, удача в придачу

      Из-за прошлого дня, который он проводит на взводе и к вечеру устает очень сильно, а посему чуть ли не пиздецки рано ложится спать, следующее утро выходит... Так себе.       Этим утром его будит на распашку открытое окно, из которого дует холодный весенний ветер, пару лучей солнца, что просачиваются сквозь темно-зеленые шторы — в доме тихо, никого не слышно, возможно, Се Лянь куда-то торопился — и тычатся прямо в лицо, даже не согревают совсем, а лишь неприятно светят.       И белая маленькая бабочка, что совсем легким движением садится ему на нос, вцепляется лапками, сжимая слегка, и быстро-быстро машет своими крылышками, вызывая тем самым щекотку. Крылья у этой бабочки как обычно белоснежные до такой степени, что кажутся и ненастоящими вовсе, они отчасти будто вообще как стеклянные, а из-за солнца (может быть, это все же не солнце виновато, пора признать хотя бы себе) еще и светятся. Светят приятным таким светом, лишь частично жёлтым — сразу и не поймёшь, правда это лишь от солнца или она сама по себе такая и есть, самая настоящая светящаяся бабочка, с волшебными и красивыми узорами на крылышках, совсем непонятными его обычному глазу. Все еще кажется, что нереальная.       И, возможно, Ци Жун бы и дальше продолжал бы доказывать себе что это так, мол, подхватил похоже бешенство от того громкого друга Се Ляня, который с метлой в руках вообще превращается в демона, когда одним воздухом с тем подышал, но нет: по итогу этих созданий вокруг него видели все.       Он помнит как в прошлом году сидел в маленьком кафе — и как хозяин этого миловидного места смог принять сюда Хэ Сюаня с его этими рыбьими глаза, ну, до сих пор непонятно, — ждал свое моккачино, продолжая играть пальцами обеих рук с браслетом из зелененьких бусинок, который был на его запястье — про то что этот браслет был самодельный, да еще и его собственных рук дело никто не знал, Се Лянь с Хэ Сюанем тоже — и не почувствовал даже сначала, как что-то присело на макушку. А легкое шевеление в волосах смог почувствовать лишь ближе к тому моменту, как рядом раздался смешок и пластиковый стаканчик с кофе оказался на его столе: — Не знал, что природа тебя так любит. — Чего? — успел он хрипнуть тогда, как это что-то с головы резво решило переместиться на указательный палец одной из рук. Взгляд метнулся резко с Хэ Сюаня на руку и, возможно, Ци Жун на мгновение смог даже ужаснуться: нет, ни животные, ни насекомые, ни особенно люди и даже растения к нему симпатии не питали, чаще ненависть, примерно столько же страх и брезгливость временами — не к внешности, а к характеру.       Вот только самая настоящая бабочка, которая вела себя слишком спокойно и будто расслабилась, как только оказалась на его пальце — шоком являлась сильным, так что он даже не успел среагировать нормально, как та улетела, лишь пару секунд посидев на нем. — Сегодня же первое марта, знаешь? — И что? — А то, весна наступила, а это видимо первая бабочка, что ты встретил сегодня. — И что? — Да что ж ты всё повторяешься этот глупый вопрос? — забурчал Черновод, так его прозвали в институте, хрен пойми за что, если честно, и сел за соседний стул, легонько толкнув стакан в сторону приятеля. — Говорят, к удаче.       Ци Жун тогда вздрогнул, моргнул, пробормотал что-то про то, что ему пора, что самому Хэ Сюаню нужно работать, схватил стакан с моккачино и глупо убежал в сторону дома.       Как же, удача.       Все эти лет девятнадцать не везло, а тут — на тебе, бабочка на голову приземляется. Глупо это всё... Кажется ему сначала. Просто этот придурок сумасшедший! Верить в такое... Приехали.       Но бабочки начинают появляться вновь, с каждым днём будто всё больше становится их самих и людей, которые удивленно глядят на эту картину со стороны — понятно, что это не просто они с Черноводом спятили. Они садятся на все подряд, начиная носом и стаканчиком с кофе на улице, а заканчивая кончиками пальцев в чертовом доме и других зданиях. Да, Господи, этим существам поебать даже на погоду и месяц — они могут появиться даже блядской зимой из ниоткуда! Но Ци Жун смиряется: и с тем, что он не псих, и с тем, что ему и вправду становится будто везти, и даже с множеством взглядов на нем, на этот раз источающих лишь непонимание, вместо обычных отрицательных эмоций.       Что же, Се Ляня и правда не оказывается поблизости — лишь бумажка со списком продуктов, в конце которой нарисовано это обычное его кривоватое сердечко (Ци Жун больше никогда не признает, что его настоящее сердце от такого трепещет), что он оставил для брата, вместе с запиской о том, что ушел тот к своим друзьям. Хочется позвонить и съязвить чего-то, прежде чем сдаться сразу же и пойти за покупками, но желание этого тут же пропадает; на плечо приземляются три бабочки, зацепляя крыльями ухо, что изо рта аж выходит сдавленное хихиканье.       Ладно, сегодня Ци Жун побудет хорошим младшим кузеном.       Уже был май, а холодрыга та еще — одеться приходится по полной, даже обвязать шею шарфом (по секрету, купленным старшим кузеном, но Ци Жун все еще не смеет ему признаться в том, что не забросил эту вещицу в самый темный и дальний ящик), хватая для удобства гребанный рюкзак, потому что нужных для брата продуктов в списке много. Вернее, как для брата — готовит в этой квартире только он сам, а уж подпускать к кухне Се Ляня и не думает. Ну эту затею в задницу. Жить то еще хочется, между прочим.       А бабочки вновь настигают его и там, но их больше, намного больше, чем все разы до этого; Ци Жун может сосчитать лишь около штук десяти, что приседают ему на плечи и лицо, но уверен, что их больше в растрепанных волосах. Ещё и запах чего-то... Странного появляется. Будто смесь нескольки знакомых приятных ароматов исходит от самих существ, начинающих походить на какую-то защиту, доспехи что ли — их становилось больше.       Что за хрень?       И, думая об этом весь свой путь до ближайшего магазина, касаясь случайно маленьких «стеклянных» крыльев, когда пытался заправить выпавшую прядь за ухо, Ци Жун по итогу в кого-то врезается, да так, что падает и бабочки все вмиг вспархивают, отлетая от него. И запах усиливается.       А, поднимая голову на недовиновника своего падения, уже готовый кричать и проклинать его, он замирает так резко, что даже дышать перестает. Сердце от чего-то заходится в быстром стуке.       Чужие губы изогнуты в мягкой ухмылке, глаз один такой ярко-красный, смотрит прямо в душу, наконец-то понятный ему запах цветов и орава бабочек, окружившая такого знакомого незнакомца, как будто освещая его.       И зонт в руке одной опирается кончиком о землю, пока вторая протянута к Ци Жуну.       И тихо слетающее, такое бархатное: — Ну, привет.