Неспокойная гавань

*** Тим действительно называл это своим проклятием, тогда, когда он еще шутил об этом, шутил с ребятами, которые постоянно разбивали колени, прыгая по сцене в обтягивающих лосинах. Еще Тим действительно думал, что те времена, времена, когда колени его товарищей по группе были постоянно в синяках, были самыми трудными временами в его жизни. Он правда думал, что контролирует себя. Если бы он мог думать сейчас, он бы подумал, что он пиздец тупой. Тим уверен, что заходит к себе в номер. Он немного навеселе, но кто тут вообще трезвый, так что он вваливается внутрь, не ожидая никаких гостей. А гости есть. Кто-то сидит возле окна. И этот кто-то пахнет кровью. Этот кто-то заливает ей пространство. Этот кто-то из нее, блядь, состоит. Запах бьет его прямо по лицу. Он покачивается на ногах, а в глазах у него мутится. Он не знает, кто этот внезапный гость. Он своего собственного имени не знает. Он не может думать. Он покачивается на ногах и замирает, и кровь, переполняющая комнату, стучит в его ушах, он слышит гулкие удары и чей-то голос, свой собственный голос, который сообщает ему, что это тот чувак с косоглазием. Барабанщик. Джинджер. Тим вваливается в номер и замирает, не в состоянии даже пальцем пошевелить, потому что ебаный Джинджер торчит возле окна. Потому что ебаный Джинджер целиком состоит из крови. Если бы Тим мог сейчас думать, он бы стал гадать, разве всего остального, блядь, недостаточно. Разбитых инструментов. Ушибов. Пьяных драк, которые происходят будто по расписанию. Поганого микрофона, которым Брайан кидается во всех, кто попадается ему на пути. Покрытых гематомами колен и стесанных костяшек. Ебучих расквашенных носов. Придурков, которые верещат, что сейчас вызовут полицию, что тоже случается будто по расписанию. Приехавшей полиции. Разбитых губ и выбитых зубов. Пого с его ебаными акупунктурными приколами. Всего остального. Вообще, блядь, всего. Если бы Тим мог сейчас думать, он бы подумал, что ему не нужен запретительный приказ. Очередной, блядь, запретительный приказ. Если бы Тим мог сейчас думать, он бы подумал, что если уж так надо его за что-то арестовать, то пусть бы его арестовали из-за полудурка с афтерпати, который не мог не поделиться с публикой своим бесценным мнением о макияже на мужиках и которому он просто должен был объяснить его неправоту. Он бы подумал, что это, по крайней мере, было бы забавно. Чувак на афтерпати Мэнсона решил развыступаться, в конце-то концов. А это… Это вообще нихуя не смешно. Он не может думать. Гулкие удары набирают громкость, колотя ему по ушам, а уебок, который их выбивает, торчит у окна и истекает кровью в его собственном, блядь, номере. Ему кажется, что он оказался посреди операционной. Ему кажется, что он тонет в целом океане крови. Уебок — Джинджер — постанывает, добавляя очередной порез. Медленно. Методично. Тяжело дыша. Будто, блядь, медитируя. Выводя порезы словно по линейке. Рисуя ту решетку, за которой Тим скоро будет гнить. Очень скоро. Когда он сдвинется с места. Ему кажется, что он оказался посреди операционной, только вот в номере темно, и, если бы он мог думать, он бы понял, что даже не уверен, его ли это номер, он бы задумался, не ввалился ли он случайно в номер Джинджера, где тот может хоть всего себя целиком изрезать и стонать в свое собственное удовольствие, но он правда совсем не может думать. А еще он не может даже пальцем пошевелить. Ну, он не должен. Уебок даже не знает, что он здесь. Уебок стонет. Уебок не слышал, как он вошел. А что он должен сделать, так это немедленно съебать отсюда. Должен. Сию же, блядь, секунду. Только вот он замер, словно сделанный из льда, но он весь горячий, раскаленный, он покачивается на месте, и в глазах у него мутится, а запах крови бьет его прямо по лицу, а его собственная кровь колотится в его ушах, пока он сжимает руки в кулаки, натянутый, перенапряженный до предела. Только вот он сейчас в обморок, блядь, грохнется. — Тим, — произносит Джинджер. Только вот он сейчас его убьет. — Тим, ты… — снова начинает Джинджер, прерывая на секунду свои манипуляции. — Тебе необязательно там стоять. Неужели, думает было Тим. Если бы он мог думать, он бы подумал именно это. — Что? — выговаривает он и вздрагивает всем телом, услышав собственный голос. Джинджер ерзает на стуле, поворачиваясь к нему, поднимая глаза. — Ты можешь… — он облизывает губы. — Можешь подойти. Если. Ну, если хочешь. Если бы Тим мог сейчас думать, он бы подумал, что же означает слово контроль. Типа, про его ебучую этимологию. Только вот Тим не может. Тим двигается с места, делает шаг вперед, еще один, еще, и запах распирает ему череп, выталкивая все наружу и оставляя после себя лишь лихорадочное бешенство, и ему кажется, что теперь ему в лицо врезается целый океан, миллиарды океанов крови. Тим рычит, останавливаясь. Трясясь. Джинджер тоже вздрагивает, подпрыгивая, и роняет нож. А потом, когда уебок поднимает его, тогда, когда предательские ноги Тима уже подвели его ближе и к тюремному заключению, и к Джинджеру, уебок отдает нож ему. Прямо вот поднимает руку и протягивает ее, придерживая покрытое кровью лезвие полусогнутыми пальцами, отдавая нож ему. Передавая его. Словно пачку сигарет. Ебучую помаду. Медиатор, который Тим случайно уронил. Он просто отдает нож ему. И смотрит на него своими огромными, ебанутыми глазами. Как будто он всего-то своего нового товарища по группе выручает. — Блядь, — говорит Тим. Он сжимает нож в кулаке, а Джинджер нервно сглатывает и ерзает, порываясь встать. Тим перехватывает его за волосы. Сдергивает за них со стула. Прижимает к себе. Тим опускает руку и впивается пальцами в обнаженное, подрагивающее, липкое бедро Джинджера. Джинджер дергается, а Тим слизывает кровь с пальцев. Он снова роняет руку, удерживая Джинджера на месте за волосы, и чувствует под пальцами, которыми он выкручивает его кожу, длинные, ровные линии. Ебаные линии нотного, блядь, стана. Он все-таки отшвыривает в сторону нож. Он впивается в порезы ногтями и рычит. Джинджер снова вскрикивает и начинает трястись, а его ладони ложатся Тиму на грудь и предплечье. Пытаются оттолкнуть. — Не дергайся, — выдавливает из себя Тим, царапая, выворачивая, раздирая изрезанную кожу его бедра. Немного дисторшна для блядской фуги. — Тим, — шепчет Джинджер, запинаясь. Таращась на него своими ебанутыми глазами. — Я… Тим, я… — Куда ты дел ебучий нож? — спрашивает Тим, крепко стискивая, встряхивая его. Он поднимает заляпанную кровью руку и облизывает ее. — Уебок. — Он размазывает кровь по лицу Джинджера. — Куда. Ты. Дел. Ебучий. Нож. Если бы Тим мог чувствовать запахи сейчас, если бы его череп не распирал сладкий, упоительный запах крови Джинджера, он бы почувствовал и его страх. — Я… — начинает Джинджер. — Ты… — Он осекается, сглатывает. — Он там. Ты его… Ты его туда кинул. В стену. Гулкие удары бьют ему в уши, не переставая, и Тим вдавливает Джинджера в эту самую стену. Тим сжимает в кулаке нож. Тим режет его. Тим режет его, одним резким, стремительным движением, он оставляет длинный, глубокий, раскрывающийся порез, просто вспарывая его плоть, и Джинджер вскрикивает, и горло его вибрирует под ладонью Тима. — Держи, — говорит Тим, вталкивая нож в потную насквозь руку Джинджера. — Тупой ты ублюдок. — Он зарывается пальцами в порез, растягивая его, и слизывает с них кровь, рыча. И еще раз. И еще. В глазах у Джинджера стоят слезы, и скоро, о, очень скоро, они начнут струиться на руку Тима, которой он держит его за горло. Тим вцепляется в порез ногтями и облизывает пальцы. Слизывает с них упоительно сладкую, медовую, блядь, кровь Джинджера. — Какого хуя, — выговаривает он, задыхаясь, выталкивая из себя слова прямо в залитое слезами, перепуганное лицо Джинджера. — Какого хуя ты вообще тут делаешь? Джинджер всхлипывает, когда Тим снова сжимает пальцами его изрезанное бедро. — Я, ну… — говорит Джинджер, кусая губы. — Прости меня. Я просто… — Какого хуя. Ты. Тут. Делаешь. Слезы падают на горящую кожу Тима. Тим слизывает их с руки. — Я просто… Я увидел. Что ты. Как ты реагируешь. На кровь. И я… — Джинджер осекается, задыхаясь, закашливается. Как будто из-за этого Тим ослабит хватку. Как будто его хоть что-то теперь остановит. — Я себя режу. Иногда. И я… Ну, люди. Я знал таких людей. Таких как ты. И я… Я давал им пить кровь. Потому что… Потому что ты мне нравишься. И я подумал… Блядь. Блядь, Тим. Я просто… Я просто хотел помочь. Тим смеется в голос, перехватывая руку Джинждера своей. — Отпусти, — говорит он, вытягивая нож из его пальцев. — Таких как я. Какого хуя ты вообще думаешь, что знаешь кого-нибудь как я? — Он делает еще один порез. Кровь начинает сочиться из него. И Джинджер плаксиво хнычет, пока он слизывает ее с пальцев. Джинджер трясется и пытается куда-то дернуться. Куда-то от него сбежать. — Стой. Блядь. Спокойно. — Тим впивается ногтями в порезы, и Джинджер воет, хватая его за руку. — Ты никуда, блядь, не пойдешь. Ты никуда отсюда не уйдешь. Ты мне помочь хотел? Ну и вот. Ты никуда, блядь, не уйдешь отсюда, пока я с тобой не закончу. — Он снова заталкивает нож в его потную ладонь и слизывает кровь с пальцев. — Держи. Ебаный тупица. Ебаный замороченный, ноющий тупица. Я тебя ненавижу. Тебя и твои заскоки. Я вас всех, уебков, ненавижу. Послушных, всеприемлющих, преисполненных любовью к ближнему любителей, блядь, помогать. Всегда готовых что-нибудь еще мне предложить. Потому что ты мне нравишься. Иди ты нахуй. Просто, блядь, отсоси мне, если я тебе так нравлюсь. Просто выеби меня. Просто трахни меня в задницу. Сядь мне на лицо. Просто отдрочи мне. Просто выеби меня и все. Почему вам, идиотам, все время надо для меня кровоточить? А? Почему вы просто не можете меня трахнуть, как нормальные люди? Почему вам обязательно надо все это со мной делать? Когда Тим прерывается, пытаясь отдышаться, на бедре Джинджера зияют еще два пореза, и все, кроме его крови на языке Тима, давно перестало существовать. Все, кроме крови Джинджера и его собственных пальцев, которые Тим облизывает. — Ну? Почему, блядь? Почему? — повторяет он, встряхивая Джинджера, и Джинджер вскрикивает, хватаясь за него руками, повисая на нем. — Боже, Тим, я… — Почему вы, ебаные кретины, всегда все это со мной делаете? Я, блядь, говорю вам, что у меня проблема, что это, блядь, не шутка, что не надо совать свои бестолковые любопытные носы туда — а вы все равно только этим и занимаетесь. И ноете. Почему вы, ебаные кретины, делаете это, если потом вы начинаете ныть? А? Так сильно вставляет, когда тебя пиздят, да? Ты настолько жизнью обижен, что тебе обязательно надо пихать мне в рот свои ебанутые порезы? Или ты просто настолько тупой? А? У тебя так сильно на загадочных вампиров с фетишами стоит, что ты думаешь, что наконец реального в моем лице урвал? У тебя, блядь, может, и сейчас стоит? Тим кладет свою липкую, залитую кровью, трясущуюся руку Джинджеру на член и сжимает его. И у Джинджера не стоит, но Джинджер дергается, Джинджер не молчит, он снова вскрикивает и дергается, вжатый всем весом Тима в стену, и его пальцы дрожат на руке Тима, и Тиму этого хватает. Более чем. — Блядь, — говорит Тим, отпуская горло Джинджера и сдергивая с него белье, обхватывая его член ладонью и впиваясь пальцами другой руки в изрезанную кожу, в кровоточащие, раскрытые порезы, прямо в этот мед, которым он скоро захлебнется. — Так, да? Так тебе нравится? Стильные ножи и сексуальные царапины? Кожа, цепи и немного крови. Так готично. Иди ты нахуй. Иди ты нахуй со своей, блядь, помощью. Ты этого хотел? А? Отвечай. Ты на это, блядь, надрачивал? — Н-нет, Тим, я… — запинается Джинджер, все еще пытаясь вывернуться. — Тим, я не… Я просто… Тим обводит большим пальцем головку его члена и начинает двигать рукой, впиваясь ногтями в порезы и размазывая кровь, а Джинджер, тупой, бестолковый, блядь, кретин, Джинджер стонет. Он стонет, подвывая, и слезы текут по его лицу. Его член дергается под ладонью Тима. Тим отпускает его на секунду, плюет себе в ладонь и снова опускает руку, двигая ей, резко, ускоряясь, и всаживает ногти глубже, раздирая порезы. Джинджер плачет, подвывая. Джинджер стонет. И член у него встает. — Блядь, — говорит Тим, отпуская его, толкая его, вжимая его в стену еще крепче. — Озабоченный, блядь, идиот. Понравилось, да? Ты же мог просто меня выебать. Просто предложить мне подрочить. Просто попросить, чтобы я подрочил тебе. Я бы, блядь, подрочил. Я бы что угодно сделал. Я бы все, что ты попросил, сделал. Но ведь нет. Нет. Тебе непременно надо было предложить мне это. Свою ебаную кровь. Резать тебя. Ножом. Дай сюда. Отдай, блядь, нож. Тупой уебок. Ты же мог меня просто выебать, понимаешь? И потом про свои ненаглядные порезы подрочить. Ебаный ты тупица. Стой спокойно. Стой. Блядь. Спокойно. Хватит дергаться. Ты никуда отсюда не уйдешь. Ты никуда от меня, блядь, не уйдешь. Ты от меня так просто не избавишься. Джинджер содрогается всем телом, плотно прижатый к стене спиной, и тихо воет, и слезы бегут по его лицу. Тим падает на колени прямо перед ним и смотрит ему в глаза последний раз. — Ты никуда отсюда не уйдешь, пока я все из тебя не выпью, — говорит он, прижимая лезвие к залитому кровью, липкому, дрожащему бедру Джинджера. — Ты меня просто так не бросишь, ебаная дрянь. Затем на коже Джинджера появляется еще один порез, и Тим накрывает его ртом, Тим рычит, и упоительно сладкая, медовая кровь Джинджера течет по его губам, по подбородку, она заливает ему глотку, распирает череп, она переполняет черную дыру, в которую он превратился, и он сжимает руки в кулаки, он сжимает нож, он снова режет его, и еще раз, и прижимается губами и зубами, языком, и слышит звуки, звуки, раздающиеся сверху и гулкими ударами отдающиеся в его ушах, и Джинджер произносит чье-то имя, зовет кого-то, и вот еще один порез появляется на его коже, раскрываясь, а потом все заливает кровь, кровь заливает все вокруг, затапливая собой пространство, и кроме крови больше ничего не остается. Остается только кровь. Остается только темнота. Остается только поблескивающая темнота. Позже, утром, когда Тим просыпается, подпрыгивая, вокруг него тоже ничего нет, на одно короткое, блаженное мгновение он повисает в пустоте, но она сразу заполняется, она заполняется, так как Тим вспоминает сразу все. Он ведь действительно шутил про это. Про этот свой необычный интерес к разбитым коленям товарищей по группе и их стесанным костяшкам. Он ведь и правда называл это своим небольшим проклятьем. Тим подпрыгивает, моментально садясь на кровати, и кто-то теплый, кто обнимал его совсем недавно, тоже подпрыгивает, он смещается, двигается у него за спиной, кладет ладонь ему на плечо, произносит его имя. — Все в порядке, — этот кто-то говорит, и когда Тим медленно поворачивается, таращась в его огромные, ебанутые глаза и на его лицо, на тело, покрытое порезами и пятнами крови, этот кто-то тоже смотрит на него, кусая губы и улыбаясь, мягко, будто бы испуганно, и трогает его, и успокаивает. — Все хорошо, Тим. Я здесь. И Тим мог бы подумать, что он совсем тупой, сейчас он может думать, но что это вообще значит, это ведь совсем ничего не значит, теперь, после того, как Джинджер провел с ним ночь в одной кровати, после того, как Джинджер обнимал его во сне, теперь, когда Джинджер все еще сидит прямо рядом с ним. Когда Джинджер притягивает его к себе. __________________________________________________________