две части большого ничего

ледяной воздух неприятно застаивался в нервно раздувающихся легких. жжение в горле и боль боль боль, острая, пронзающая боль. кажется, так больно не было никогда, хотя сам знает – было. хуже было и хуже будет, но обманываться и мечтать, что все прекратится, так приятно. руки в медицинских перчатках придерживают: одна за волосы, – вроде бы нежно, но надежно – вторая за то, что сейчас можно было назвать талией. кровь оставалась на краях таза, пахнущего дешевой пластмассой, смешивалась с мерзким запахом, с мерзким видом, превращая все перед глазами в ужасную какофонию из не переваренной пищи, которую он с таким трудом засовывал в себя, и из крови с желчью. кашель раздается, кажется, на все катакомбы. он сжимается в три погибели за неимением сил больше вообще двигаться. дотторе аккуратно приподнимает его легкое ледяное тело и пересаживает на кушетку у стены. сам садится рядом, дает облокотиться на свое плечо и нежно поглаживает по голове пока еще чистыми руками. скарамуш медленно моргает. все перед глазами плывет, все внутренности как будто уже давно не являются частью тела и покинули его через рот с мгновение назад. слабая дрожащая рука тянется к руке доктора и тот в понимании сжимает ее, переплетает их пальцы, осторожно поглаживая тыльную сторону ладони. еще пару минут они сидят так, неподвижно. шестой медленно и глубоко дышит, а третий просто находится рядом. наконец, со стороны скарамуччи пошло движение. он потянулся и отпустил руку дотторе. второй сразу посмотрел на него. — стало лучше? — непривычно тихим голосом спросил он, все равно держа руки на готове ловить если что отключающегося парня. помолчав, балладир наконец кивает и выдает сиплое "жить буду". они оба вздыхают. — мы в дерьме, ты знаешь, — старается разбавить атмосферу доктор. — ха, нет, — внезапно дерзко прерывает скарамуш, — я в дерьме. ты нет. ты не должен делать ничего из того что делаешь. я не понимаю тебя. третий вздыхает. — прекращай детский садик, муш. ты знаешь почему я это делаю. а теперь, будь добр, прими лекарства, пока тебя сново не начало рвать. балладир недовольно скривился. — они отвратительны. ты не мог сделать их ну, не знаю, слаще? — тебе что, пять лет? — раздается от ящика к которому уже успел отойти дотторе, — потерпишь. шестой сложил руки на груди и показушно отвернулся. держать тело в вертикальном положении было сложно, но он пока справлялся. главное пережить этот день. третий садится рядом вновь, выкладывая на своих коленях салфетку с целой дюжиной разнообразных таблеток. в руке он держит стакан. — пей и только попробуй выплюнуть хоть одну. я тебя убью раньше, чем ты успеешь оклематься, чертов ребенок. скарамучча хотел бы сказать что-нибудь колкое, да и вообще, он старше него, но непослушание лучше не сделает. принимая участь околомертвого пациента, кем он в действительности и являлся, он выпивает данные ему лекарства, паралельно наблюдая за тем, как доктор готовит шприц. какая-то почти прозрачная, немного зеленая, жидкость легко набирается в инструмент. сказитель уже вытягивает руку. — какой послушный мальчик, — усмехается третий, на что муш недовольно хмыкает, — тебе даже вену искать не надо. уже все и так видно. они делали это тысячу раз, но когда игла соприкасается с кожей, скарамуш жмурится, сжимая вторую руку в кулак. немного больно, но терпимо и даже более. убрав все медицинские препараты обратно на их места, – тут скарамучча снова обращает внимание на то, как для доктора важна идеальная чистота на рабочем месте, несмотря на то, что они в чертовом подземелье — дотторе возвращается к несчастному. скарамуш клюет носом воздух, засыпая. глаза жмурятся, но тот старается не отключаться. еще не всю работу сделал. — хей, знаешь, — зовет его третий, — ты выглядишь как будто окочуришься прямо здесь и сейчас. иди отдохни. шестой шипит. — ага, отдохни. как будто у меня других дел нет. дотторе несчастно – в который раз – усмехается. упрямость этого -не- ребенка поражала. переложив руку ему на слипшиеся волосы, он посмотрел в его глаза. — брысь в кровать я говорю. хочешь мне и себе работы добавить? меньше выпендривайся больше думай. тут сейчас никто не смотрит, успокойся. выслушав ряд недовольных звуков и отрицаний, третий не выдерживает – берет парня как есть и тащит в свой "спальный угол". по факту просто кровать за ширмой. иногда он даже спит на ней. — клянусь, еще что-нибудь выкинешь и от сюда уже не выйдешь. я тебе обещаю. красные глаза предвестника убедительно блестят в бледном свете единственной мерцающей в комнате лампочки и муш таки решает поспать. что ж, хуже не будет. время спустя, тяжелые веки размыкаются. по ушам режет громкий звук разбившегося стекла а затем характерное ругательство. — снова.. — ворчит доктор. шестой с трудом и усилиями поднимается, заглядывая за ширму: у дотторе разбилась пробирка. заметив на себе два заспаных фиолетовых глаза, ученый цыкает. — чего встаешь? а ну обратно. даже часа не прошло. я тебе, кажется, сказал отдыхать. — я отдохнул, — недовольно промямлил шестой, вставая с кровати. в катакомбах как всегда холодно. медленно шагая в сторону единственного источника чего-то не иноземного тут, а именно – к кулеру с водой, он чуть не натыкается на кусок битого стекла. — идиот, — снова рявкает дотторе, отодвигая его от потенциальной угрозы, — под нос не смотришь, вперед не смотришь, выпендриваешься и глаза мозолишь. за что мне все это. скарамуш медленно пьет воду, после возвращая стаканчик на место. затем, в таком же темпе, подходит к третьему. тот смотрит на него сверху вниз нечитаемым взглядом. а потом, шестой просто утыкается в его грудную клетку, обхватывая массивное, особенно на его фоне, тело своими тоненькими руками. — пошли со мной, без тебя холодно, — едва слышно бубнит он, но у доктора замечательный слух. ни то по-доброму, ни то хитро, предвестник ухмыляется, но потом правда идет с ним в кровать. архонты знают как, но те двое умещаются на ней вполне спокойно. теперь, балладир все же прикрывает глаза, прижимаясь ко второму. — который вообще час? — тихо спрашивает он. доктор с секунду размышляет. — четвертый час, я полагаю. меньше думай больше спи. завтра все будем решать. завтра. отдыхай сейчас, цветочек мой ненаглядный. шестой не любит сюсюканья, но сейчас он рад. и он снова трепетно прижимается к дотторе. все завтра. сейчас – отдыхать