Цена жизни гладиатора

***

В лунном свете тонкая светлая кожа и вовсе светится точно изнутри. В первую их встречу, стоило лишь взглянуть осторожно, в голове у Рикса мелькнула мысль: и как только можно оставаться таким бледным, живя под палящим солнцем? Виной всему голубая кровь? Одежда шёлковым комом у кровати. Сколько он знает сына Флавия, парень никогда не аккуратничал. Если пил, то до отключки. Веселился — до упаду. Злился — до драки… Луна ласкает спину узкой полосой, преломляющейся в иллюминаторе. Это уже стало традицией: ночь, бьющиеся о борт невысокие волны, звёзды, луна… Тёмная макушка на белой, точно холст, подушке. Вторым комом у кровати тяжёлая от песка, пыли и пота экипировка. Сегодня у Ланисты были почётные гости. Любимые игрушки Флавия сражались до самой ночи, поблескивая доспехами в лучах уходящего солнца, а позже и в тёплом свете факелов. Кожа к коже. Грудью к спине — холодный. Сосчитать губами выпирающие позвонки. Со стороны этот юноша может показаться худым. Под одеждой не видно широких ровных плеч, ровной спины с выступающими мышцами. Нет, он, скорее, стройный. Так ведь не только о девицах говорят. Пальцами повторить дорожку, по которой брели губы, скользнуть между полушарий, вдыхая сладкий цветочный аромат. Масло. Он всегда приходит подготовленным. Всегда расслаблен, спокоен. Риксу до скрежета зубов хочется почувствовать, каково это: медленно, постепенно, внимая каждой эмоции на красивом лице, слушая чужое тело, растягивать его самому. Толчок. Резко, в отместку, что снова лишил удовольствия. Снова сам… А может, и не сам? Тогда зачем пришёл, если есть другие? Этот вопрос раньше терзал. Сейчас — Рикс просто принимает этот дар, не думая слишком много. Не его это дело, с кем спит Лабель. Главное, что разрешает приходить снова. И снова. И снова… — Ненавижу тебя, — хрипит сонно юноша, прогибаясь в пояснице. Рука между лопаток. Давит. Щекой в подушку, пока не успел подняться. — Ты так сладко спал, не хотелось будить, — усмехается Рикс предательски дрогнувшим голосом. Лабель прячет лицо за длинной чёрной чёлкой. Рикс знает — у сына Ланисты краснеют скулы, когда ему хорошо. — По-твоему, — новый толчок отвлекает от мысли, но юноша прекрасно контролирует себя, — можно было трахнуть меня, не мешая сну? Рикс дёргает его на себя, приподнимается, перехватывая одной рукой поперёк груди, вторую укладывая на бедро. Со стороны они, несомненно, выглядят красиво: бронзовый от нахождения под палящим солнцем день ото дня гладиатор с высеченными, словно из камня, мышцами и белокожий, нежный, аристократичный принц. Столь же прекрасно, сколько и невозможно. Гладиатор не отвечает. Он не любит трепаться, зато любит слушать Лабеля. Тому палец в рот не клади — дай порассуждать, когда нужно и не нужно. Особенно, когда не нужно. Рикс привык. Научился даже получать от этого удовольствие. Голос юноши, обычно высокий и звучный, становится приглушённым, словно издалека. Возможно, всё из-за шумящей крови, шумящего моря, шумящего сердца. Щемящего. — Ты опоздал, — недовольно выдаёт Лабель, опуская голову на сильное плечо гладиатора. — Злишься? — спрашивает Рикс, опуская руку, что покоилась на бедре Лабеля, ниже. Скользящим движением проходится по яйцам, чтобы обхватить член у основания, снизу вверх, к влажной — не от масла — головке. Он уже знает ответ. — Нет, — длинная рука обнимает шею гладиатора, пальцы ныряют в ещё влажные волосы, тянут. — Не могу, когда так сильно хочу тебя, — хрипит юноша, дотягиваясь, наконец, своими губами до солёных, огрубевших от вечного ветра и песка, губ Рикса. — Я уже в тебе, — смеётся гладиатор, толкаясь до упора, как бы напоминая. Лабель помнит. А толку? Когда хочешь. Ещё. Глубже. Везде. Под кожей. По венам. — Хочу сверху, — шепчет между поцелуями. — Ты слишком любишь мой член, чтобы предлагать такое, — Рикс подначивает, хочет вывести из равновесия. Когда Лабель злится, становится другим. Таким он видел его лишь пару раз, ради этого приходилось долго мучить парня, не давая ему кончить. Но Рикс слишком устал, а сын Флавия слишком… близкий. И как только гладиатор упустил этот момент? Когда ночные встречи стали не просто приятным бонусом к жизни, а её целью? — Не льсти себе, — огрызается парень, отталкивая. Но тут же противоречит сам себе. Укладывает Рикса на лопатки, по-кошачьи грациозно усаживается на его бёдра, заводит руку за спину и… Да… — В следующий раз я буду сверху по-другому, — шепчет он на ухо Риксу, двигаясь на его члене. — Ладно, если когда-нибудь я приду первым и усну, — Лабель затыкает гладиатора грубым поцелуем. Кусачим. Когда-нибудь другие гладиаторы перестанут верить легенде Рикса о шлюхе из борделя у порта, что любит кусаться. Просто не найдут её. Это маленький город. И служительницы порока здесь, если верить рассказам, не отличаются особым нравом. — Будет больно, — убеждает Лабель, языком исследуя ухо гладиатора, пробует на зуб мочку. А Риксу хочется сказать, что от него он готов стерпеть любую боль. Слишком глупо. Их встречи тем и отличаются от городского борделя — здесь нет места романтической чепухе. И всё же слова почти срываются с языка. Почти. Мысль их опережает. Мысль о них толкает за черту. Лабель, откинувший голову, оголивший длинную, с выступающим кадыком шею, толкает за черту. Рикс прижимает юношу к себе. Чтобы не словами — кожей — рассказать. Лабель дрожит всем телом. Кусает снова — в этот раз за шею — и обмякает. — Тебя нужно выпускать на арену вместо тигров, — бубнит ему в макушку Рикс. Тихий смех мёдом льётся в уши, как до этого редкие, но искренние стоны. — Торговцы тканями уходят из порта на закате, — говорит Лабель, одеваясь, когда из иллюминатора крадётся первый солнечный луч. — Торговцы уходят и приходят, — пожимает плечами Рикс. Вставать жутко не хочется, но нужно. — Их здесь что мух. Лабель оглядывается через плечо и тихо произносит: — Среди них Валакис. Он держит далёкий путь, портов будет много. — И? — Это твой шанс вырваться отсюда, — резко отвечает сын Ланисты, устремляя взгляд в иллюминатор. — А если я не хочу? — спрашивает Рикс. — В таком случае, это приказ, — Лабель разворачивается, глаза у него холодные, как сталь. — Ты не Цезарь и даже не твой отец, чтобы приказывать, — отвечает Рикс, направляясь к выходу. Лабель отступает на шаг, выпуская его. Каждое утро он выходит в море под парусом. Так проще скрывать причину его нахождения в порту по утрам. — Я больше не желаю тебя видеть, — слышит Рикс в спину. Эти слова режут больнее меча. — Корабль Валакиса уходит ровно на закате. На его парусе будет чёрная змея.

***

Закрученной чёрной лентой змея исчезает вместе с парусом на горизонте. Лабель наблюдает за ней из сада дворца. Он решается взглянуть в сторону моря только сейчас, когда корабль уже вышел из гавани. Ноги сами ведут к воде. Хочется то ли смыть этот день, то ли утопиться в нём. По пути Лабель встречает отца, тот что-то рассказывает о вчерашнем приёме, об особенно занятной битве, произошедшей на глазах у гостей, о слухах, согласно которым, Цезарь планирует прибыть в их земли в следующем месяце. Лабель почти его не слышит. На небе уже загораются первые звёзды, а море сегодня непривычно спокойно. Непривычно мертво. Наконец, он ступает на бревенчатую палубу, спускается в кабину, желая в последний раз окунуться в воспоминания, прежде чем навсегда забыть. — Неужели ты настолько глуп? — спрашивает, разрезая тишину громоподобным голосом. — Я ведь всего лишь гладиатор, — ухмыляется Рикс, пряча нечаянную улыбку. — Рабов не учат мудрости, мой принц. — Хочешь и дальше быть рабом? — буквально взрывается Лабель. Сейчас, в этом юном семнадцатилетнем теле, кажется, больше силы, чем в целой императорской армии. — Отдать жизнь ради чего? Ради тысячи устремлённых на тебя восхищённых взглядов? — Не нужны мне тысячи. Одного будет достаточно, — Рикс поднимается с постели, направляясь в сторону юноши. — Ради него стоит жить. И за него не страшно умирать.