Дальше вытянутой руки.

Сколько я себя помню, меня никогда не отпускали дальше вытянутой руки. Родители, учителя, а после и те люди. Мама всегда говорила мне: «Не отходи далеко, потеряешься». Я слушалась и не отходила. Потому что было страшно. Мама рассказывала, что меня уведут за собой чужие люди. Я послушно держалась рядом с ней. В шесть лет она за руку отвела меня в школу. Меня посадили за первую парту рядом с учительским столом. Я пыталась пересесть, но мест не было. Я училась в полном классе… А учителя говорили, что «умненькие дети» должны сидеть за первой партой. Мне это не нравилось, но мне не давали выбора. На переменах меня просили задержаться, чтобы помочь учителям. А после школы мама забирала меня и за руку вела домой. Меня не отпускали гулять с друзьями. Не позволяли остаться на продлёнку. Не позволяли отойти даже не полтора метра, когда я приходила на детскую площадку. И даже спать мне приходилось в одной комнате с родителями. Всю жизнь я ощущала себя как на коротком поводке и это стирало во мне зачатки личности. А потом, когда мне было двенадцать, пришли они. Люди, которые решили забрать меня. Я пыталась сопротивляться, но мне к виску приставили пистолет. Меня ломали. Ломали долго и упорно. Ломали ту, что и так была сломана своими самыми близкими людьми. Глупые… Впрочем, возможно, поэтому, меня и выбрали. Я даже не сопротивлялась, когда в очередной раз мне приказывали встать на колени, есть с ложечки, спать на железном выступе, на который стелили только простыню. Теперь я ещё сильнее переставала чувствовать себя человеком. Личностью. Но я не сопротивлялась. А меня ломали. Доламывали осколки моей силы воли, которые впивались так невероятно-больно в мою мягкую плоть, заставляя полностью терять уверенность в том, кто я есть. Ломаться больно, когда ты цела. Но когда от тебя всегда был только послушный пёсик на привязи, ломать там нечего. Просто привыкаешь к новым условиям и продолжаешь не перечить тем, кто старше. Тем, кто уполномочен тебе приказывать. Просто становишься ещё более послушной. Когда они поняли, что сломали достаточно, то принялись заново строить. Но строить не то, что было. Из меня делали что-то новое. Лепили как из слоёного теста. Проводили эксперименты. Один за одним. До тех пор… До тех пор, пока от той меня, которую они похитили, совсем ничего не осталось. Даже осколков. Даже мимолётного желания быть. Меня обнулили, но это, по сути, ничего не меняло. Комнату залил яркий свет. Я проснулась и ничего не помнила. А голова от боли звенела так, словно сейчас взорвётся. Сейчас, когда я больше не с ними, я начала вспоминать. Но всё, что мне удаётся выудить из закоулков сознания — это то, что сколько я себя помню, меня никогда не отпускали дальше вытянутой руки. Родители, учителя, а после и те люди.