Моя любовь

29 октября 20:34 «Хей! Созвонимся?»

21:37 «Не сейчас»

21:37 «Что-то случилось?»

23:45 «Не. Просто занят»

30 октября 21:47 «Чонгук, почему не берёшь?»

21:48 «Не могу сейчас говорить»

31 октября 09:40 «Ты в порядке? Три дня тебя не видно» 13:31 «Я волнуюсь» 20:59 «Чонгук, ответь» 1 ноября

01:14 «Я в порядке. Просто занят был»

01:14 «Почему не спишь?»

01:15 «Рисую»

01:15 «Я не удивлён. Созвонимся?» — Привет, — Чимин счастливо улыбался в камеру, когда с того конца поступил звонок, и рыжий радостно клацнул кнопку. Он не видел Чонгука уже три дня, и это сродни ломке. Черноволосый парень на экране монитора выглядел растрёпанным и невыспавшимся. Тёмные тени залегли под глазами, гася взгляд как прогоревшую свечку, кожа неестественно бледная, контрастирующая, и Чимин уже почти забыл, что Чонгук без мешков под глазами — не Чонгук. Он прятался по-обычному в огромную чёрную толстовку, капюшон на чёлку натянув, сидел в темноте и только настольная лампа слабо освещала его. Чонгук — это синоним к чёрному, грустным улыбкам, пускающему мурашки тенору и «моя любовь». — Привет, Чимин-а, — шершаво и хрипло. Будто и рта не раскрыл за весь день. Черноволосый не поднимал головы, всё его внимание было приковано к чему-то лежащему перед ним на столе. — Что рисуешь? — Чимин приподнялся на стуле и, будто заглядывая за кромку монитора, словно прошёлся глазами по столу на той стороне, естественно, ничего не увидев. Чонгук, уловив движение друга, слегка улыбнулся, смущённо зардевшись, прикрывая творение руками, будто рыжий и правда что-то непристойное заметить мог. — Да ничего особенного, — продолжает пялиться в бумагу. — Покажешь? — Когда закончу, — повисла пауза. Чимин волновался, искренне и всей душой тянулся через монитор, жаждал обнять и не отпускать, скинуть этот непомерный груз с грустных плеч. — Ты в порядке? — Да, — протянул с той стороны, почёсывая затылок. — В универе завал. Последний год как-никак. Тут ещё подработка. Справляюсь, вроде. И улыбнулся. Улыбнулся так печально, что у Чимина сердце в тисках сжалось, собственным соком обливаясь. — Чонгук, — Чимин стал серьёзным. Он должен выяснить, в чём дело, почему черноволосый не смотрит. — Что-то случилось? — А когда у меня ничего не случалось? — снова печаль пропитывает Чимина насквозь, покрывая мурашками. Захотелось надеть кофту, спрятаться от этой пронизывающей горечи. А Чонгук всё продолжает её в Чимина лыбой вдавливать. — Поделишься? Черноволосый замотал головой, всё так же не отрываясь от рисования. — Ты можешь мне рассказать, я унесу это в могилу, — Чимин ждал. Он молча и долго ждал, сгрызая ногти, пока на том конце взвесят все «за» и «против», неуверенно поёрзав, соберутся, наконец, с духом и тихо ответят: — Нечем делиться, — на этих словах Чонгук украдкой поднимает глаза и этим своим невыносимым взглядом исподлобья смотрит. Темнота этих глаз затоплена такой невозможной болью, её бы ещё на десятерых хватило. Чимина убивает этой болью второй раз. Первый был, когда они перешли с переписки на видеозвонок, и тогда Чимин проплакал всю ночь, молившись Богу, в которого не верил, чтобы тот хотя бы малую часть невыносимого снял. Не может человек столько выдержать. Небеса посылают испытания, зная, что люди их пройдут. Но они будто не знают, что есть те, кто рано или поздно ломается под тяжестью непроходимого и возвращается к звёздам раньше положенного. Словно нарочно они срывают самые прекрасные, нежные и хрупкие цветы, чтобы любоваться ими вечно. С каждым следующим днём их общения боль затмевали радость и интерес. Чимину нравились эти перемены. Но все старания рыжего стираются перед лицом новых испытаний, сваливающихся на плечи, ещё не успевшие скинуть прошлые. — Чимин-а, ты чего? — снова улыбка, вымученная, фальшивая, защитная, и Чимин не может. Он не может смотреть в эти тонущие в тоске и печали глаза, на эти силой поднятые уголки губ и тёмные круги. Не может больше позволять Чонгуку тонуть в одиночку. И не может контролировать свои слёзы, себя. — Чонгук, почему ты всё держишь в себе? — Чимин утирал влажные дорожки, но всё новые волны накатывали. Чонгук смотрел на него широко распахнутыми глазами, боль в них колола, но теперь ещё на Чимина кубарем скатилась чужая вина. — Прости, — черноволосый опустил глаза, снова упираясь в свой рисунок. — Мне просто так легче. — Нет-нет. Ты не виноват. Просто, когда рассказываешь кому-то, ты делишь это хотя бы напополам, — шмыгнул носом. — Я хочу помочь тебе. — Но ты не можешь. Никто не может, — Чонгук не переставал черкать в скетчбуке — он будто медитировал, улетал, отдалялся, исчезал, унимал сжимающуюся в муках душу лишь этим шуршащим звуком грифеля о бумагу. — Ты не доверяешь мне? — и черноволосый дёрнулся. Конечно, не доверяет. — Я сам разберусь с этим. Это мой крест. Я уже достаточно доверил. Не хочу потом жалеть, — и Чимина ослепило чёрным экраном и собственным заплаканным отражением. Он жмёт на телефонную трубку, но звонок не идёт. Пишет сотню сообщений, но на том конце глухо. Чимин не сдавался, строчил, звонил. Если бы он только знал, где живёт его любовь, хоть раз догадался бы выведать, надавить, то сорвался бы бегом, самолётом, ракетой. И он пытается вспомнить, где в городе может быть такой пейзаж за окном и высокое здание с красной вывеской — таких пруд пруди, но вроде бы черноволосый упоминал, что речной запах на пятом этаже не так сильно слышно. — Пожалуйста, подними трубку, прошу, — Чимин катался по кровати в истерике, звонил двадцатый раз уже на телефон. Но Чонгук будто исчез. Когда время перевалило за три ночи, Чимин выскочил из дремоты от громкой ноты уведомления. Небеса явно издевались. Чонгук был под носом, сам отправил локацию. Чонгук был в трёх кварталах отсюда. Карта показывала точку точно в середине здания возле реки. Пижама, тапки, без шапки, шарф хоть успел схватить и пальто натянуть. Такси вызвать легче, но дворами Чимин доберётся до набережной быстрее, чем машина успеет приехать. Лишь бы он не наделал глупостей. Лишь бы он был в порядке. Чимин боялся даже формулировать «лишь бы был живой». Холодный осенний воздух колющим комком застревал в горле, лёгкие жгло им и сдавливало, ужин просился обратно, ноги Чимин не чувствовал, тапочки он, кажется, потерял ещё кварталом назад, а его сердце стучало в висках единственным суматошным и скоростным битом: «Чонгук». Чимин должен успеть, должен его найти. Ему себя не жалко. Ног своих босых замёрзших не жалко, дыхания не жалко, совсем ничего. Он всего себя ради вечно чёрного Чонгука положит. Вот оно. Это самое здание. Чимин, сомневаясь, ошарашено смотрит на заброшенное пятиэтажное общежитие с секунду и в ужасе срывается внутрь — Чонгук мог что угодно вытворить в таком месте — в самую темень и тут же полной грудью чувствует пыль, столетний гнилостный смрад и сырую скользкую грязь под ногами. Шаря по карманам пальто в поисках телефона, включая фонарик, он аккуратно двинулся дальше, стараясь не наступать на опасный мусор — точка на карте была точно в середине здания, значит, в фойе, но на первом этаже никого не было. Чимин нашёл вход на лестницу и принялся подниматься, совсем не замечая, что за ним сгущалась темнота, украдкой шагали тени, длинными чёрными пальцами тянулись к рыжему, резво поднимающемуся на этажи, заглядывающему на каждый из них с громким «Чонгук». Последний этаж. Пятый. И тени зловещей тёмной кучей плелись за Чимином, выжидая, расползаясь по углам, издалека щекоча босые замёрзшие ступни, теребя рыжие волосы ветром, шепча наравне с шелестом падающих листьев за стенами — кошки мышь сразу не едят. — Чонгук! — Чимин рвал голос, сердце стучало неистово в глотке, страшно. Страшно, что Чонгука тут нет, и рыжий не представляет, где он и что с ним. Страшно, что Чимин один посреди грязного фойе на пятом этаже заброшенной общаги. Стоит точно там, где должна быть его любовь. Но её нет. Чимин устал, отчаялся, перенервничал, сел в позу лотоса на полу, трясся, ноги по одной на коленке грел, роняя слёзы на сырой пол, и всё шептал заветное имя как молитву. Телефон, как последний предатель, разряжается и рыжий остаётся один на один с голодными тенями, лезущими со всех сторон, ползущими, хлюпающими и шепчущими его имя, без защиты, без света, без Чонгука. «Чимин» тянет завывающим ветром откуда-то слева, из дальнего угла. Шёпот и быстрый топот от лестницы до потолка недалеко от рыжего справа. Тёмные щупальца провели холодом по растрёпанным волосам, и Чимин вскрикнул, тут же отползая, в страхе озираясь по сторонам, шаря по потолку. Тени сгущались всё сильнее, ни одна капля света не доставала до Чимина. Он не видел ничего, будто был слепым, и он уже не уверен, что его глаза не закатились куда-то под обломки, вырванные жаждущими чёрными пальцами. Точно под его задницей раздался скрежет, вибрируя в разрывающемся порхающем сердце. Рыжий вскакивает на ноги, мечется, летит лицом в половицы, споткнувшись об обхватившие его щиколотку склизкие прохладные щупальца. Нервы натянуты до предела, слёзы катятся без остановки, уши оглушает шёпотом и скрежетом собственного имени, сумбурным топотом и воющим ветром. Чимин в бреду повторяет вопрос в никуда: «Чонгук, это ты?», а в ответ лишь разрозненный скрипучий смех, эхом отдающий в черепную коробку. «Чонгук, выйди, не пугай меня» — осипший и хриплый голос рыдающий на грани голосовых связок. И снова смех, бегающий вокруг, озорной и заливистый. Похожий на смех черноволосого. Рыжий подрывается на ноги и дёргает головой в разные стороны, пытается вглядеться в темноту, будто выколотыми глазами увидеть хоть что-то хочет, и чувствует, как доисторическая жуть поднимается по его позвоночнику миллионами игольчатых мурашек, обхватывает его затылок цепкой рукой ужаса, и тело бросает в холод. Сердце разорвалось, стуча где-то в пятках и в самой глотке. Кто-то дышит ему в губы. Он чувствует. Кто-то стоит точно перед ним и дышит ему в губы. И Чимин глотает его ледяное дыхание, сковывающее, выворачивающее душу. Кровь стынет. Сердце перестаёт стучать. И в самое ухо, игриво, нежным мягким голосом: — Ну, здравствуй, Чимин-а. Этот кто-то не отстраняется, позволяет Чимину вдыхать мерзотный запах заплесневелой сырости, вдыхать полными лёгкими липкий страх с холодной кожи, оглохнуть от тихого, нежно вгрызающегося в барабанные перепонки: — Я всё знаю, Чимин-а. И всё принимаю, — Чонгук тут, перед ним, от него пахнет смертью и холодом, и голос его эхом раздаётся в грязном фойе, голос его в каждом углу, и раззадоривает бушующие тени ещё больше. — Примешь ли ты? ДА НЕТ