В скачках ставьте на лошадь под чистой попоной

Пьянство вредит здоровью. Как физическому, так и душевному. Гинтоки считал, что лично его душевное здоровье пьянство только лечит. Камон, дед войну прошел, кровь проливал, получал клинок в печёнку и ножнами по жопе. Забухать как нехуй делать. Счёт шел на ящики. Влезть в Гинтоки могло много, потому что платил не он. Платил Хиджиката. Встретились они случайно, в торговом зале с пачинко. Сначала Хиджиката хотел арестовать Широяшу за то, что он пытался вскрыть замок на автомате в попытке вытрясти мелочевку. Аргумент, что вся эта мелочь потом все равно окажется в автомате, потому что уходить Гинтоки не собирался, пока не спустит все содержимое карманов, не сработал. Слово за слово, хуем по столу, подрались, помирились, напились. Регулярное для них двоих событие. Сначала они покурили у входа в торговый зал. Потом они покурили у входа в бар, где выпили по саке. Нанесли визит в Йошивару и там навели переполоху у девочек, привлекая внимание Цукуё. Внимание они привлекли, и Цукуё, нахлеставшись вместе с ними, разнесла два бара. Сбегали оттуда втроём, но она остановилась поблевать в переулке, да так там, кажется и осталась. Да и черт с ней, если честно, Гинтоки никогда женщинам не доверял. В квартал Кабуки возвращались уже без неё. Наведались в кабаре-бар к Сайго, выпили с ним, с девочками, с мальчиками, с мальчиками-девочками, да и вообще, видимо, с кем они там только не пили. После кабаре Гинтоки нашел в кармане штанов хлопковые трусы, по классике, желтые спереди, коричневые сзади. На двоих с Хиджикатой сообразили, что подобные видели на сёгуне и посчитали нужным сбежать, вывесив потерю на удобно подвернувшемся флагштоке. Нет, ну а как иначе сёгун их найдёт? Покурили и решили, что их хватит на еще по одной, взяли по бутылке какой-то наливки и отправились в Ёродзую. По дороге влили одну из бутылок в Кацуру, который, оказывается следил за ними, притворяясь ежевичным кустом и собирая компромат на Хиджикату. Кацура плакал, сморкался в китель замкомандующего и клялся матерью Элизабет, что он искренне желает родной стране лишь процветания, а им обоим счастья. Поэтому он немедленно сейчас пойдёт и даст приказ на подрыв одного из посольств. Карающая длань замкома обломала его начинания ударом в основание шеи. Отдыхать Кацура отправился обратно в кусты. — Ёродзуя, чтоб я больше твоего дружка не видел! — На сегодня мой дружок — это ты, замкомандующего… — В штанах у тебя дружок. — Что есть, то есть. Гинтоки ухмыляется и похлопывает Тоширо по плечу. Действие это, обыденно-дружеское, ощущается сегодня как-то по-другому. Хиджиката тянется за его рукой, словно уличная собака, которой вместо пинка досталось немного ласки. Гинтоки обладает невероятным магнетизмом, собирая вокруг себя несчастных детей, брошенных животных и нуждающихся в помощи людей. Нуждается ли в помощи Хиджиката? Сейчас они оба так пьяны, что не то что ответить на этот вопрос, а сложить три и восемь едва ли смогут, даже совместными усилиями. Ёродзуя встретила их тишиной, темнотой, клубами пыли и запиской от Шинпачи: «Мы ушли к сестре. Она приготовила рамен, я собираюсь скормить его Кагуре. Вернемся к тебе, как только мне надоест над этим смеяться.» — Чюююудна! Не стоит детишкам видеть пороки взрослых! — заявляет Хиджиката, указуя в потолок. — Какие пороки? — Гинтоки тоже уже не очень готов проводить причинно-следственные связи. — Ты совсем дурак? Мы тут… эта… пьем, курим… эээ… что там еще взрослые люди делают? — задумался замкомандующего — Трахаются! — икнув, выдаёт Гинтоки. Меж его сомкнутых в кольцо пальцев недвусмысленно проскальзывает горлышко бутылки. — И трахаются, да… Стоп… но мы не трахаемся! Гинтоки посмотрел на него шалым взглядом. — А зря! — Не-не-не, ты меня в это не впутывай! Я — этсамое, не такой! — открещивается Хиджиката и делает судорожный глоток спиртного. Закашливается, по шее льются капли, и Гинтоки отмечает, что он в той стадии подпития, когда появляется желание собрать их языком. Самое главное, чтоб замкомандующего шинсенгуми не стошнило невовремя. — Я не такая, я жду сенпая! — пропевает Гинтоки, тянет с плеча рукав юкаты и расстёгивает рубашку, — Хиджиката-сан, твой день рождения весной? — В мае. — Значит, ты мой сенпай? — задает он вопрос и делает неожиданную подсечку, Хиджиката заваливается назад, чем Гинтоки и пользуется, сноровисто его оседлав. В полутьме комнаты, полураздетый и хмельной, он кажется Хиджикате привлекательней любой дорогой женщины из Йошивары. Хотя бы потому что ни одна женщина из Йошивары не будет настолько прямолинейна. — Не поможешь мне с проблемкой, Тоширо-кун? Гинтоки паскудно смеётся и притирается раздвинутыми бёдрами. «Проблемка» красноречиво натягивает ткань штанов. В глазах у него вспыхивает винный отблеск, как рябь от кленовых листьев на воде. Хиджиката пытается сопротивляться, но не очень охотно. Гинтоки дёргает его за воротник, притягивая к себе. — Ты сомневаешься, Тоширо-кун? — шепчет он, расстёгивая его форму. Пуговица за пуговицей, нарочито медленно. — Я тебя принуждаю, но не обязываю. Хочешь уйти — уходи, пользоваться правой рукой я ещё не разучился. Хиджиката выдыхает сквозь стиснутые зубы. Чёртов Широяша знает, что говорить, и на что давить. Что буквально, что фигурально. У самого замкома тоже стояк, а мысль о том, как Гинтоки будет заниматься самоудовлетворением сразу после того, как он уйдёт… Он сам подаётся вперёд, чтоб завладеть ртом Гинтоки, столкнуться языками, как обычно сталкиваются их клинки. Мужская драка на языках, мать твою за ногу. Хватка на вороте слабеет, и Хиджиката замечает, что лишился одежды только когда Гинтоки вжимает его голыми лопатками в прохладные доски пола и стягивает штаны вместе с бельём. — Должно быть по-честному, ублюдок! — шипит Хиджиката. Гинтоки хмыкает. — Какая разница, это секс, а не дуэль, — но послушно раздевается до конца. — Хотя я не против, если бы ты остался в форме. Где-то это даже заводит… Сверху или снизу? — Сверху. — Тогда вперёд! — Гинтоки швыряет ему нашаренную неизвестно откуда баночку смазки и ложится на футон, призывно раздвинув ноги. — Ты уж постарайся, Тоширо-кун, не хочу завтра страдать. Пальцы слегка липнут друг к другу, смазка хорошая, дорогая, забота о собственной заднице у Гинтоки явно на первом месте. Он вздрагивает уже на первом пальце, вцепляется зубами Хиджикате в плечо, а рукой комкает футон. Всё его деланое равнодушие слетает, словно шелуха с арахиса. Реагирует он тонко и звонко, как тронутые порывом ветра китайские колокольчики, полустоном на каждое движение. — Тих-ха!.. — Хиджиката разводит пальцы, растягивая кольцо мышц, — Это только подготовка. — Знаю, ты уж давай… Быстрее. Хиджиката цыкает и прихватывает его свободной рукой за основание члена. Не бог весть что, но продержится Гинтоки подольше, кто ж знал, что он такой отзывчивый. Тот, помимо укуса, оставляет ещё и засос, благо на плече, а не на шее. — Не следи высоко, заметно. — Разве плохо? Максимум позавидуют, что у тебя горячая подружка. — Ты не похож на мою горячую подружку. Гинтоки смотрит на него возмущённо. Разнузданный, сам с парой засосов на груди, со следами зубов Хиджикаты вокруг правого соска и с его пальцами промеж ягодиц. Он поднимает ногу выше — вид изумительный — и несильно двигает Хидижикату в ухо. — Я горячее любой твоей подружки! — заявляет он уверенно, утягивая в жаркий влажный поцелуй. Пожалуй, он прав. Гинтоки горячее любой женщины, с которыми Хиджиката имел неосторожные связи. Неосторожные — потому что все, кто с ним связан, подвергаются опасности. Но Широяше это не грозит, он способен постоять за себя на уровне, если не лучше самого Тоширо. Поэтому Хиджиката спокойно и осознанно — ох, он пьян, но не настолько, чтоб не осознавать, что делает — вжимает в Гинтоки пальцы, пока тот целует его так, будто душу хочет вынуть. — Заебал, давай уже! — стонет Гинтоки, сжимая его руку коленями. Тоширо сейчас готов отдать ему всё, что он попросит, но Гинтоки просит от него лишь его член в свою ладную крепкую задницу. Окей, Ёродзуя, всё, что хочешь. Войти получается лишь на длину головки, Гинтоки сжимается, прикрывает слезящийся глаз, вторым смотрит на Тоширо из-под взмокшей чёлки. Выглядит это как насилие, и могло бы показаться, что Гинтоки сейчас его ненавидит, но это определённо не так. — Дальше? — спрашивает его Хиджиката. — Дальше! — почти кричит Гинтоки, обнимает его, вцепляется пальцами в лопатки, шипит в ухо: — Я не бумажный, не помнёшь. — Хиджиката слушается и двигает членом дальше, на всю длину и замирает в этой жаркой тесноте. — Двигайся же, ну! Тоширо двигается, толчками выбивая из Гинтоки стоны, пока не получает от него шлепок ладонью по груди. Член выскальзывает из Широяши с характерным и не особо приличным звуком. — Больно? — Хуй тебе, ложись! — заявляет Гинтоки, роняет его на спину и садится сверху. — Любишь скачки, замкомандующий? — Какие скачки без лошадей, — пробует Хиджиката его правила игры. Гинтоки, стоя на коленях, возвышается над ним, принимая и доминируя одновременно. — Да будет тебе известно, Тоширо-кун, для позы наездника не всегда нужна лошадь! — поучительно изрекает Гинтоки и опускается на его член в одно движение. Темп задает бешеный, такой, что наверняка у него завтра все колени будут в ссадинах. Хиджиката может только сжимать его ягодицы сильнее и пытаться не стонать слишком громко. Останавливается же Гинтоки лишь только когда сам кончает, не удосужившись проверить, что заляпал спермой не только живот Хиджикаты, но и свой же футон. Чувствуя, как Гинтоки размеренно и удовлетворённо сжимается, Тоширо делает ещё несколько толчков и финиширует следом. — Нелегко быть лошадью. — усмехается он, зарываясь рукой в светлые кудри. — А кому сейчас легко. — Гинтоки, только что распалённый, уже расслаблен и возвращается к своему привычному сдержанно-незаинтересованному тону. Он собственнически похлопывает Хиджикату по мышцам живота и, разумеется, вляпывается ладонью в липкую лужицу, — Кошмар, ещё и весь футон уделали. — Ты этого хотел. — Я хотел трахаться, а не стирать футон. — А кому сейчас легко. — возвращает подколку Хиджиката. Гинтоки кривится, но наигранно. Он вытирается бумажными салфетками, найденными на полу, заворачивается в плед и заползает под котацу. — Лошадь нужно держать под чистой попоной. Постирай, если тебе не всё равно, — заявляет он, зевая, и через минуту уже спит. — Чёрта с два! Ты что, проститутка, чтоб требовать плату? Ответа не дожидается, поэтому Тоширо поднимается на ноги, натягивает белье, долго смотрит на безмятежно спящего Широяшу. Потом сворачивает футон в рулон и, воровато оглядываясь, стаскивает его по лестнице вниз. — На задний двор тащи, — застаёт его врасплох негромкий оклик. Двери первого этажа открыты настежь, внутри, за стойкой, сидит старуха Отосе с трубкой и чашкой чая. В ногах у нее огромной пушистой горой свернулась чудовищная белая собака, хвостом подгребшая спящих Кагуру и Шинпачи. — Ты не тормози, время четыре утра. Кагура спит долго, но у Шинпачи режим. Вскочит он через час-два, и чтоб тебя тут не было! Любишь ебаться — люби и футоны стирать. Хиджиката под строгим взглядом старухи возится по локоть в мыльной пене, чувствуя себя жутко не к месту. Закончив, сливает воду под жасминовый куст и закидывает футон на протянутую поперёк заднего дворика верёвку. Закуривает, и Отосе жестом просит у него огонька. — И часто вам… Стирают? — спрашивает Тоширо. Отосе молчит и безумно медленно выдыхает дым, пахнущий вишней и лекарствами. — Ты первый, — наконец говорит она. — Вообще-то в шкафу были сменные простыни, учти на будущее. И обычно там спит Кагура, поэтому даже лучше проверять предварительно. Она зябко передергивает плечами, уходит в дом и со стуком задвигает за собой сёдзи. Хиджиката поднимает взгляд в занимающееся рассветом небо. Босиком и в одних трусах действительно холодно. А еще с заднего дворика нет выхода, кроме как через дом. — Пусти меня обратно, чёртова бабка!!! В следующий раз он притащит своё постельное бельё.