Метод лечения

Бакуго отпил глоток воды. Дрогнуло тело от наступающего мерзкого холодка. С глухим стуком отложил пустой стакан, глубоко вздохнув, склоняя подбородок. Чрезмерная слабость не даёт рассудочно мыслить. Все скопившейся размышления за день просто напросто расплываются в голове Кацуки. Резкий неприятный жар вдарил в плоть, заставляя пошатнуться, схватиться за голову. Послышался топот за спиной. В сырую столовую общаги вошёл Тодороки. Ауру этого двуликого парня можно почувствовать стоящей спиной задницей, на каком бы расстоянии тот не существовал. Шото разминал шею и руки, от тяжёлой тренировки сегодня. Все мышцы до жути болят и ноют, как и мозоли на чрезмерно мужских ладонях. Бакуго приложил руки к столу, упираясь всем весом, плечами фактически прикрывая свою уставшую физиономию. Не хочется показываться меланхоличным, тем более перед — Тодороки Шото. — Как бы не старался, я вижу что ты не в хорошей форме, Бакуго. — Шото ополоснулся прохладной водой, капли стекали ручейками по территории лица и шеи, приневоливая вздрогнуть от мгновенных, мерзких мурашек по разогретому телу. Бакуго все же кинул помутневший взгляд в сторону двуликого, нахмурился, сделав фирменное недовольное выражение лица, скрестив руки на груди, показывая все и вся, вопросительно изогнул бровь. Проклятие достигает тогда, — когда чувствуешь как ноги становятся ваттным, тело легкое, непривычно невесомое, вот будто прям сейчас ты опустишься к земле матушке перед взором противника. Но Бакуго стойко и достойно стоит, будто доказывает что не дрогнет, даже если будет беспощадно истекать жидкой кровью, по пути теряя сознание с каждой долю-секундой. Тодороки хмыкнул, подозрительно с некими игривыми нотками в кристаллически гетерохромных глазах, приложил ладошку к грудной клетке Кацуки, пихнул от себя. Бакуго был в недоумении секунду назад, как пошатнулся, переступил с ноги на ногу, тронулся к виску, зажмурив веки до многокрасочных звёздочек, матеря все во круг. — Что за, — пробормотал подрывник, упираясь об обеденный столик. Тодороки сильнее оттолкнул уставшего и до боли смутного Бакуго на металлический трухлявый стул, чему тот прибывал в малейшем шоке. — Придурок, ты совсем уж с ума сошёл, — Шото прислонил палец к покусанным губам Кацуки, наклонившись перед лицом партнёра прищурился, и тихо прошептал. — Разорался. Неожиданное действие Тодороки заставило легко накатится краской. Рывком руки ударив палец напротив, отворачивая голову в противоположную сторону. Хочется показать свое типичное по мнению окружающих поведение, оттолкнуть возомнившего себя бессмертным одноклассника, накрыть ни как не приличными словами, и взорвать половину общежития вместе с их обитателями. Но в глазах плывут очертания ярких пестрый, а боль в проклятой черепушке и до мозга костей слабость — даёт о себе знать. — Не суй свои чертов нос — не в свои чертовы дела, половинчатый выблюдок. — Бакуго чуть-ли не из-под кожи лезет — от мерзотной беспомощности, сдерживая писклявый тембр — злостным оскалом осязаемых, меловых зубов. Шото не идёт на встречу, лишь наслаждается видом «не знающего как поступить Бакуго», не теряя невозмутимости. Не торопясь, Шото направился в сторону крана на кухонном столе, приоткрыл верхнюю полочку, достал оттуда пару серебряных пачек. Перебирая в пальцах коробки, отломил белые таблетки, кладя их около стакана с водой перед Кацуки. Бакуго в предвкушении, на сколько ему бы не было тошно понаблюдать за — так называемой «заботой» Тодороки. Сидит, оглушеённо пялясь, намереваясь намозолить дыру на половинчатой роже. Брезгливо фыркнув, залпом принял таблетку, корчась от горького вкуса во рту. Шото присел на корточки перед слегка неуклюже растопыренными ногами Кацуки, прозрачно намекая на напыщенность — склонил локти на бедра Бакуго, пустил прохладную ладонь под футболку, оглаживая крестец. Бакуго определенно по вкусу, упорные незначительные действия напарника, но иногда тот перегибает палку, примерно как в данный момент, напористей присасываясь к телу Кацуки везде и когда можно, или нет. Бакуго протер очи, будто стремиться удостоверится — что все то что он видит, не иллюзия гнойной боли в черепе. Неправдоподобно, но воспринимается вполне реально. Раз так — Бакуго не видит в сопротивлении никакого смысла, либо напросто заинтересовался, раз уж начал свою паутину грез, с миллиардными осколками вопросов, пускай и заканчивает. Без капли стыда расставил колени перед носом Тодороки, опечатывания уверенность на тыльную сторону век партнёра. Охватывая гибкий инициатив, прикасаясь пальцем к ювелирным губам. — Что-же твоя извращённая головка придумала на этот раз, — вопрос был риторическим, ответа тем самым не последовало. Сильнее сжав губу напротив, цыкнул в пустоту перед собой, возвышая подбородок. — Бесишь, урода кусок, — мол подчеркивая, — опять. — Чему служил долгий вздох поперёк, забавно ведь смотреть на картину безразличия с стояком в штанах. Дыхание участилось, — подчас цветастые очи припали к таким же выпирающим брюкам, с изогнутой бровью интересуясь итогом, чему особо был рад. — Ну раз так просишь. Позиция обоих была раскрыта как на ладони, да и те особо не противятся, смакуя ситуацией друг-друга. Бакуго втянул воздух через зажатые зубы, интуитивно напрягаясь в теле, обвивая очертания — натянутым блеском — мышцы. Сжимает бортик стула пятерней, до белых пятен на пальцах, аппетитно расплываясь, заполняя пространство обескураженной фигурой. Рассудок таял в теневых уголках сознания, как глазеешь на «врежь в моей прекрасное лицо», которое так и молит присесть на него, а не притереться задницей к металлической трухле. Шото умещается между ног Кацуки, юркнул под резину спортивных брюк, стягивая — коснулся языком по напряженным ляжкам, присасываясь к внутренней стороне. Сдавливает массивное бедро до размашистых розоватых отметин, смакуя реакцию подрывника, позволяя Кацуки — чувствовать Тодороки везде. Бакуго слоняется пахом в чужую ладонь, которая все это несносное время поглаживала через трусы. Было бы Желание, Бакуго бы рывком схватил Тодороки за удивительно мягкие волосы, направляя на свои уже болезненно твёрдый член, который сочиться природной смазкой, пачкая ткань боксеров. Но само предвкушение происходящего — понукает стоически, как безжизненная фарфоровая фигура надзирать. Резким движением Тодороки стягивает ткань, обхватывая орган горячей ладонью, кропотливо сжимает, улавливая благодарный стон. Поджав гордость толкается в кольцо сомкнутых пальцев, но того тотчас прерывают. — Попроси у меня, Бакуго. Слишком холодно, для такой фееричной обстановки. Выдают этого парня только глубокие очи, в которых пляшут черти с оголенными вилами. — Для начала — отсоси идиот, — руки чешутся размазать двуличное недеятельное лицо по полу. «Что этот кусок покойного ебала себе позволяет?» Быть в таком положении перед Кацуки — все то же что и сдохнуть за гаражами от глупой пытки сигаретами об кожу. Но такие «нежные» прикосновения предназначены только для Тодороки Шото. — Или глотка мала? — на всеобщее обозрение снуется в ладонь, демонстрируя себялюбие во всей возможной красе. Как на ярость Кацуки, — Шото добавляет еще пару тяжелых долю-минут предвкушения — смазывая выступающую смазку, придавливая уретру. Осязая с под-лба, свободной рукой отпирая щеку, ожидая дальнейшего роста молвы с языка Бакуго. Ответом последовало хриплое мычание, буркнул что-то по типу «отсоси уже». Слишком жалобно сорвались эти слоги, но именно того, чего предвкушал Тодороки. Не церемонясь, сглатывает вязкую слюну, вбирая орган до половины, давая времени привыкнуть к болезненным в челюсти и тисните в горле ощущениям. Наслаждаясь проницательным стоном Кацуки, в зажатую ладонь. Шото обводит губами выпуклые венки, заглатывая плоть почти до основания, расслабляет горло — контролируя рвотный рефлекс. Во рту все-возможно пульсирует, отдавая вибрацию в висках, щекоча нёбо. Чувствуя как саднит горло, половину выпускает со рта, притирая головку к внутренней стороне щеки. — Не могу… — стонет тот, оттягивая Шото за цветастые волосы, вынуждая выпустить член с неприличным хлюпком. Следом кончает себе в ладонь. Шото довольно поднимается со своего места, смакует собственной картиной маслом, под свет тусклых ламп столовой. Достаёт с внутреннего кармана носовой платок, протирая запачканную чужую ладонь, которая лениво ложиться на собственную. После, заворачивает платок в четыре раза, бросив в ближайшую урну. — Как самочувствие? — проседает Тодороки, сквозь незримую грань ехидства. Заметно пламенеют уши, выдающейся из-под колючих пепельных прядь. — Закрой свой грязный рот.