Возвращение домой

«Мэглор прочел ответ, вздохнул тяжело и решил покориться высшей воле. Он сказал брату: — Ведь в клятве ничего не говорилось о времени. Может, придут еще другие, благоприятные годы, может, в Благословенном Краю все забудется и простится, и мы, наконец, получим свои камни миром. Но Маэдрос ответил на это: — А если мы покорно вернемся, а благосклонности Валаров не найдем, что тогда? Клятва-то останется, а ведь надежды на ее выполнение уже не будет. Не станешь же ты затевать войну в Амане? Это — сущее безумие! — Но ведь сам Манвэ и Варда тоже считают клятву невыполнимой! — горько воскликнул Мэглор. — А мы призывали их в свидетели! Не значит ли это, что можно не выполнять ее? — Услышит ли нас Илуватар за Кругами Мира? — вздохнул Маэдрос. — Ведь мы, безумные, клялись Его Именем и сами призывали на свою голову Вековечную Тьму, если не сдержим слова. Нет, брат, никто не освободит нас от нашей клятвы. — Значит, все равно не миновать нам Вечной Тьмы, — отозвался Мэглор, — исполним мы данное слово или нарушим его. Но лучше бы — не исполнять. Это — только наша беда, а так хоть зла в мире будет поменьше». © «Сильмариллион» Борт корабля мягко ткнулся в гладкие доски причала. Забытое за прошедшие столетия ощущение. Только вот раздавшиеся рядом голоса были незнакомыми и словно бы чуждыми. Макалаурэ поднял взгляд и посмотрел на подошедших к нему сородичей. Их лиц он не знал, а может уже просто не помнил. — Пора, — Произнёс один из них, жестом показывая, что настало время сходить с корабля и отправляться в путь по дороге, ведущей от Альквалондэ в самое сердце земель Амана. Менестрель коротко кивнул, вставая со скамьи и направляясь к борту, с которого уже спустили сходни. Вещей при себе у него было немного, и уместились они в небольшой заплечной сумке. Оружия по понятным причинам не было. Но хорошо хоть лютню разрешили оставить, а не забрали вместе с мечом и кинжалами. А ещё его не связали и никак иначе не ограничили свободу действий. То ли забыли, то ли просто не посчитали нужным. Впрочем, куда здесь бежать, да и зачем… Город-гавань под светом солнца выглядел иначе, нежели Макалаурэ его запомнил со времён Исхода, хотя вроде бы с первого взгляда и не перестраивался с тех пор слишком сильно. Но менестрель всё равно старался удержаться от того, чтобы не вертеть головой по сторонам, в удивлении отмечая перемены. В эти минуты он, наоборот, старался казаться каменно-спокойным и невозмутимым. Гордым сыном своего отца, лишь на время смирившим внутренний огонь ради исполнения задуманной цели. Сейчас, в кругу сопровождающих его к тронам Великих ваниар из числа плывших на том же корабле, что и феанарион, он смотрелся чуждо и едва ли не пугающе. Среди светлых, длиннополых и летящих одежд, расшитых дивными узорами и сияющими на свету камнями его простые тёмно-серые туника и штаны, чёрные сапоги со сбитыми носами и истрёпанный во многих походных ночёвках у костра плащ выделялись слишком сильно и словно бы почти кричали о том, что он — всего лишь гость здесь и отнюдь не вернулся домой из долгого путешествия. А на лице второго сына Феанаро застыла маска непробиваемого безразличия ко всему и всем окружающим и к ожидающей его судьбе. Гордо вскинутая голова, полуприкрытые веки, упрямо и жёстко сжатые губы. О судьбе брата он старался не думать. После того, как последний их разговор окончился ничем, думать об этом было больно. Макалаурэ проявил упрямство и поступил так, как считал более правильным в данной ситуации. Сам пришёл в лагерь войска Амана. Не дожидаясь вопросов, объяснил цель своего прихода. И добровольно же позволил себя разоружить и оставить в одном из шатров под охраной до самого отплытия на Запад. Он устал… Он просто устал воевать уже не только против Севера, но и против всего мира. Да, наверное он всё-таки предатель дела семьи и Клятвы… Но поступить иначе оказалось почти невозможным… И он не сделал этого последнего шага, не смирился с решением старшего, не прошёл до конца предначертанного пути. И вот он здесь, в землях Амана. Когда-то бесконечно родных и любимых, но со временем ставших чужими и едва ли не враждебными. Менестрель не ждал от визита в край Запада ничего хорошего. Даже его добровольное возвращение сюда на суд валар не отменяло вины за сотворение всего того, что лежит теперь тяжким грузом на Доме Пламени и на нём самом. С детства знакомая дорога отчего-то кажется непереносимо долгой, а каждый шаг по ней — трудным, будто идти приходится через толщу воды. Но у ворот города уже ждут осёдланные кони, и от этого становится немного легче. Значит их ждут. И в этот раз валар тянуть не станут. Оно и к лучшему. Пусть всё решится побыстрее. Его судьба, судьба Камней, судьба Дома Пламени, судьба Клятвы… Они миновали Калакирью, длинную и наизусть изученную когда-то менестрелем дорогу до Туны. Но к вратам Тириона, так знакомо гостеприимно распахнутым, сворачивать не стали, а, следуя изгибу тракта, поехали дальше. От «почётного эскорта» остались только двое ваниар. Видимо, чтобы феанарион не заблудился на знакомом пути и не исчез где-то по дороге, так и не добравшись до места назначения. Впрочем, попыток свернуть за всё прошедшее время он не предпринимал. Поздно уже сворачивать. Он сделал свой выбор. Несмотря на то, что путники практически нигде не останавливались за весь путь из Альквалондэ, весть об их прибытии и том, что единственный выживший сын Феанаро скоро предстанет перед тронами Великих, похоже в считанные часы облетела все земли Благословенного края и собрала многих, желающих увидеть своими глазами предстоящий суд. Не желавший ни встреч, ни даже просто излишнего к себе внимания, Макалаурэ резким движением накинул капюшон плаща на голову, скрыв лицо, а руки, только одна из которых держала поводья коня, укрыл широкими полами. Он слышал и голоса, и Мелодии… И с каждой минутой чувствовал, что холодный и колючий комок внутри сжимается всё сильнее. И совсем не потому, что до развязки этой истории осталось совсем чуть-чуть времени. Потому, что узнавал их, стоявших так близко и одновременно так невозможно далеко. Узнавал и боялся своего желания спрыгнуть с коня, подойти, заглянуть в глаза… У кого-то просить прощения, от кого-то ждать ненависти, кого-то желать ненавидеть самому… А вот единственной наверное Мелодии, которую одновременно и страшился услышать, и едва ли не до боли в ушах пытался найти среди множества других, не было. И не понять даже, что от этого чувствуется сильнее — облегчение или горечь и разочарование. Время же вдруг замерло, медленно, очень медленно стекая каплями в чашу клепсидры… Ощущение это длилось и длилось, пока не разнёсся над головами собравшихся мощный и холодный голос, призывающий последнего из Рода Пламени предстать перед Стихиями… Макалаурэ спрыгнул с коня, оставив у седла и сумку, и лютню, шагнул вперёд… Словно бы в свою личную огненную бездну. И пусть уже без сильмарилла, но ощущения от того были ничуть не слабее. *** Конь остановился у начала каменистого подъёма. Всадник спрыгнул на землю, снял со спины животного свои немногочисленные вещи и, хлопнув скакуна по крупу тыльной стороной ладони, отправил того обратно к Валмару. Сам же, не спеша, направился к полуразрушенным воротам некогда красивой нолдорской крепости, сейчас больше напоминающей развалины тех, что остались там, за морем. Валар не приговорили Макалаурэ ни к смерти, ни к заточению в Чертогах Мандоса, ни даже к возвращению в Тирион. Валар оказались милостивы. Всего лишь вечное уединённое изгнание в Форменос без права когда-либо вернуться к сородичам. Впрочем, для менестреля этот итог был, в сущности, ничем не хуже и не лучше того, что могло бы его ждать там, на другом берегу моря, на побережье у края вод, укрывших Белерианд. Какая теперь разница… Забравшись на уцелевший кусок стены, Макалаурэ устроился там, уложив рядом с собой чехол с лютней, а под спину подсунув заплечную сумку. Посмотрел на постройки крепости. Грустно вздохнул, понимая, что многое здесь придётся восстанавливать практически с нуля. И медленно перевёл взгляд на небо, находя одну-единственную звезду, что уже несколько лет привлекала внимание своим светом. Один из Камней в небе. Другой теперь в огненном сердце Арды, а третий феанарион сам кинул в морские волны. Наверное, так правильно, так и должно быть… *** Узкая полоска яркого света, пробивающегося сквозь задёрнутые шторы, расчертила комнату. Нерданель отбросила со лба непослушную прядку и отложила в сторону инструменты. Работа закончена. Статная фигура из белого мрамора с улыбкой глядела на неё. Казалось, она вот-вот сойдёт с пьедестала, протянет к ней руки и… — Майтимо… Нерданель шагнула навстречу и прижалась к холодному камню. Нет, это всего лишь статуя. Его здесь нет. Слезинка скатилась по её щеке. В последнее время Мудрая всё больше походила на свои изваяния — такая же бледная и холодная. Задорные огоньки, мерцающие в её ярко-зелёных глазах, давно померкли, улыбка перестала сиять на белом, как мрамор, лице, а пламенно-рыжие волосы рассекали белёсые нити такой непривычной и неправильной для эльдар седины. Только яркие пятнышки веснушек остались прежними, как бы напоминая о далёком прошлом. Работа на время заглушала тоску фэа, но только лишь на время. Мысли снова и снова уносили её в далёкое прошлое, туда, где звонко смеются совсем ещё юные Амбаруссар, где переливчато звучит арфа Макалаурэ, где сияющий от счастья Атаринке протягивает ей первую заколку, изготовленную им лично, где Майтимо с серьёзным видом за что-то отчитывает Морьо и Тьелко, а затем сгребает обоих в объятия и взъерошивает ладонями волосы, где Феанаро ласково обнимает её и целует в макушку, шепча короткое, но такое значимое «люблю». Туда, где она счастлива. Тяжело рухнув в кресло, Нерданель закрыла лицо руками и расплакалась. Раньше у неё было всё, теперь — ничего. Печаль и горечь утраты терзали её фэа, и не в силах она была унять эту боль. Тихий всхлип в последний раз огласил комнату. Повисла гнетущая тишина. Сколько она проплакала? Час? Два? Или целый день? Ей было неведомо, время давно перестало для неё что-то значить. Утерев слёзы ладонью, Нерданель собрала разложенные на столе инструменты в короб и смела на пол каменную крошку. В последний раз печально взглянув на мраморную копию собственного сына, Мудрая покинула мастерскую. Вопреки всем уговорам и советам, она поселилась отдельно от родителей в маленьком домике на окраине Тириона. Ей не хотелось, чтобы они видели её такой, какая она есть сейчас, но возвращение в старый дом было чем-то наподобие пытки. Каждая мелочь в нём мучительно напоминала о прошлом. Нерданель внезапно почувствовала лёгкий укол осанвэ. Это был её отец. Махтан приветствовал её и поинтересовался, нет ли у неё каких-нибудь новостей. Она ответила, что последние несколько дней не выбиралась из дома, а гостей у неё не бывает, так что ничего нового она рассказать, увы, не может. На какое-то время вновь воцарилась тишина и Мудрая уже было подумала, что он просто проверял, в порядке ли она, но тут от него донеслось ещё одно осанвэ. Он звал её к ним в гости, хотел о чем-то поговорить. Нерданель без раздумий согласилась — дома ей делать нечего. Бледной тенью она брела по улочкам Тириона, плотно закутавшись в серый плащ. Мысли её беспорядочно плясали в голове, путались и смешивались друг с другом. Она сама и не заметила, как сбилась с пути и набрела на конюшню. Что-то подтолкнуло зайти её внутрь, хоть и до дома родителей вполне можно было добраться пешком. Навстречу ей вышел конюх. — Ясного дня, Мудрая! Могу ли я чем-то тебе услужить? — Есть свободная лошадь? — неожиданно для самой себя спросила она. — Найдётся, — ответил тот и скрылся в глубине конюшни. Спустя несколько минут он вернулся, ведя под уздцы кобылу буланой масти: — Её зовут Сарамэ. Нерданель прикоснулась к бархатному лошадиному носу, провела рукой чуть выше, запустила пальцы в тёмную гриву. Лошадь довольно фыркнула и ткнулась носом в плечо нолдиэ. — Спасибо, — бросила она, не глядя назад. — Я верну её немного позже. Конюх усмехнулся, кивнул и вновь скрылся в глубинах конюшни. Мудрая вскочила в седло и слегка тронула пятками бока лошади. Та тряхнула гривой и медленно двинулась вперёд по дороге, ведущей в центр Тириона. Но чем глубже Нерданель забиралась в город, тем неправильнее казалось ей всё происходящее. Почему-то вдруг захотелось сорваться и скакать куда-то далеко-далеко, совсем не оглядываясь. Неясное воодушевление охватило её, требуя сейчас же последовать зову сердца и души. Не в силах противиться этому призыву, она отправила отцу осанвэ с извинениями. Она сказала, что хочет немного прогуляться на свежем воздухе, и прибудет чуть позже. Махтан тут же ей ответил, что не стоит беспокоиться, и он рад, что она наконец-то выбралась из дома. Мудрая попрощалась с отцом, обещая ему скорую встречу. Она закрыла глаза и распахнула свою фэа, позволяя невидимым струнам плести мелодию и быть ведомой ею. Развернув лошадь, она пустила её в галоп. Нерданель скакала долго, не разбирая дороги, не страшась заблудиться, следуя то ли зову, то ли гонясь за какой-то неясной призрачной целью. Далеко не сразу ей удалось понять, где она оказалась, и лишь узрев вдалеке полуразрушенную крепость, она резко осадила лошадь, едва ли не свалившись с неё. Форменос. Странное чувство, тянущее её за собой, словно испарилось. Зачем она сюда приехала? Зачем ворошить прошлое? Несмотря на печальные воспоминания, связанные с этим местом, она всё же пустила лошадь лёгкой рысью. Раз уж приехала — то хотя бы посмотрит на то, что осталось от крепости. Подъехав к главному входу, Нерданель горько усмехнулась: полуразрушенные ворота были заперты. Её муж позаботился даже об этом. Сама не зная зачем, она спрыгнула с лошади и приблизилась к ним, вызывая в памяти забытые воспоминания. И снова она вспомнила смеющихся детей, улыбку мужа, его тёплые руки… В какой-то момент ей даже показалось, что она услышала отголосок чьей-то Мелодии, такой близкой и родной. Резко отдернув руку она попятилась назад не в силах выдержать эту безмерную тоску, что охватила её фэа. Время здесь течёт медленно, незаметно, словно проходя мимо. В заброшенных, пустых и гулких коридорах уцелевшей части крепости лишь в последнее время мечется эхо от тихих шагов, пробегают по стенам отблески одинокого светильника, да шуршат по углам холодные сквозняки. Долгие годы крепость стояла покинутой и нетронутой, такой, как её оставили нолдор Первого Дома, уходя в Исход. Оставляли, чтобы вернуться. И крепость ждала их. Ждала, что они вновь придут, восстановят, вновь обживут, наполнят жизнью, теплом, светом и голосами. Вернулся, правда, лишь один из всех её обитателей. Но теперь тяжёлые ворота были закрыты, часть комнат очищена от мусора и вновь приобрела почти обжитой вид, а из трубы кухонной пристройки в небо поднимался слабый дымок от растопленной печи. Наружного засова или замка на воротах не было, зато внутренний как раз-таки был задвинут. Не то, чтобы нынешний обитатель Форменоса опасался нежданных гостей. Скорее это было следствием привычки и жизни в Эндорэ. Он сам сейчас находился в крепостном дворе, занимаясь его расчисткой от скопившегося там многовекового мусора. Дело это продвигалось медленно. Впрочем, куда здесь торопиться-то, когда впереди неведомое число лет, а спешить или просто выживать не требуется. Да и лишать себя пусть монотонного, но позволяющего уйти в мысли занятия слишком быстро как-то не хотелось. Нежданную гостью он и вовсе не заметил, погрузившись в размышления и не особо смотря по сторонам. Зато его самого можно было приметить в проломах стены, хоть и не разглядеть чётко. Нолдэ, всё ещё продолжающая пятиться назад, врезалась в конскую грудь. — Домой… Домой, Сарамэ… Поехали домой… Зря мы сюда явились, — шептала она, пытаясь дрожащей рукой ухватиться за поводья. Лошадь фыркнула, мотнула головой, словно бы отрицая её слова, и сделала небольшой шаг вперёд, не позволяя Мудрой и дальше отступать. Нерданель всем телом прильнула к ней и крупно вздрогнула, когда среди камней и развалин стремительно промелькнул неясный силуэт, почти тень. А затем ещё раз. И ещё. Словно кто-то бродил за воротами. «Неужели там кто-то есть?» — мелькнуло у неё в мыслях. Смелое сердце рыжей нолдиэ взыграло бурей эмоций. Одна догадка была безумнее другой. «Зверь какой-нибудь? Или эльда? А может, это Тёмные обжили каменные своды крепости?» Едва уняв дрожь в коленях, она смогла заставить себя снова подойти к воротам и несколько раз ударить в них. Если там кто-то есть, он ответит, ведь так? Эхо гулко разлилось по окрестностям, многократно отражаясь от стен крепости и утихая где-то в глубине леса. Следующие несколько мгновений показались для Нерданели целой вечностью. Давно никто не стучал в эти ворота. Давно хвойный лес невдалеке и горы позади не слышали гулкого звука от ударов бронзового, массивного кольца по специальной пластине. Потому, как эхо прекратило метаться по округе, на пару минут повисла мёртвая, звенящая и настороженная тишина. Казалось, что больше ничего не произойдёт, что крепость так и останется безмолвной и бездушной полуразрушенной громадой камня и дерева. Но вот там, по ту сторону ворот, послышался невнятный шорох. То ли шаги, то ли ветерок пронёсся по сухим листьям, в изобилии налетевшим на крепостной двор. А потом раздался звук с усилием отодвигаемого засова. И одна из массивных створок чуть подалась наружу, скрипя, вибрируя и жалуясь на свою скверную жизнь и нелёгкую судьбу. Со стороны могло показаться, что она вот-вот сорвётся с петель и рухнет, погребя под собой рискнувшего потревожить её покой. Но нет, крепления выдержали, и створа отошла настолько, чтобы явить взору гостьи нынешнего обитателя Форменоса. В проёме ворот замер нолдо в простых рубахе и штанах, уже изрядно потрёпанных жизнью, с растрёпанной, пронизанной нитями серебра косой и замотанной в плотную повязку из успевшего испачкаться бинта правой кистью. При ближайшем рассмотрении это странное явление заброшенной крепости можно было опознать как, собственно, Макалаурэ. Вот только выглядел он совершенно иначе, даже по внешнему возрасту ему можно было дать едва ли не в половину, а то и вдвое больше, чем его матери сейчас. Взгляд, мимика, выражение эмоций, даже некоторые черты лица и то изменились. В тот момент, когда он замер в удивлении и некоторой оторопи, всё это можно было разглядеть очень хорошо. Нерданель ожидала увидеть за воротами кого угодно. Простого эльда, тёмного майя, кого-то из валар, пусть даже самого Моринготто! Но только не того, кого она узнала с первого взгляда, несмотря на искаженное временем и невзгодами лицо. Только не Макалаурэ… И дело совсем не в том, что она не желала его видеть. Если бы хоть кто-то знал, как ей хотелось обнять своих мальчиков, увидеть улыбки на их лицах, прижаться щекой к горячему плечу мужа, вдохнуть аромат его волос… Если бы хоть кто-то знал, как больно сейчас ей было видеть сына. Если бы хоть кто-то знал… Не должно было быть серебра в его тёмных волосах, не должно было быть этого тяжёлого и печального взгляда, не должно было быть бездны прожитых лет в его глазах. Как она могла такое допустить?! Материнское сердце сжалось, разрываемое тяжкой болью на части. Она не остановила их, не отправилась вслед за ними, не смогла защитить их. Она ничего не сделала! На плечи легла огромная глыба, давящая грузом вины и ошибок. Нерданель шагнула вперёд не зная, будет ли отвергнута или же принята. В любом случае, он, её Макалаурэ, здесь. Жив. С её губ сорвалось тихое, едва слышное: — Макалаурэ… Промедление длилось всего несколько мгновений. Несколько мгновений, пока Макалаурэ решал для себя, как следует поступить. Но словно бы наваждение спало, и он тоже шагнул вперёд, обнял неловко, словно бы забыв вдруг, как это делается. Вновь замер, будто прислушиваясь и к звучанию её голоса, и к её Музыке. И сам только теперь заметил и морщинки, которых никогда не было, и потухший взгляд поблёкшей зелени глаз, и выражение лица, какого ни разу у матери не видел. — Мама… Ты всё-таки пришла… — почти неверие в ставшем ниже и чуть более, чем был когда-то до Исхода, хриплом голосе. И едва-едва заметная улыбка в уголках губ при остающемся прежним взгляде. *** Нерданель оказалась в объятиях сына. Тонкие белые руки нежно обвили Кано, едва касаясь его. Она не верила. Не верила, что спустя столько лет ей вновь удастся прикоснуться к нему, услышать родной голос, почувствовать стук горячего сердца в груди. — Я пришла… Пришла, мой милый… — сбивчиво, едва слышно прошептала нолдиэ. Она потянулась дрожащими пальцами к его щеке и ласково погладила её. Вот что привело её сюда. Материнское сердце, словно птица, запертая в клетке и рвущаяся на волю, тянулось к далёким отголоскам Музыки сына. Мудрая подняла голову и заглянула в его бездонные серые глаза. Тёплая улыбка тронула её губы, а в уголках глаз застыли крошечные хрустальные капли. — Тебя не было там, у Круга Судеб. И я подумал уже, что тебе запретили и являться туда, и приезжать сюда… Макалаурэ продолжал обнимать мать, то ли не до конца веря, то ли вновь привыкая к полузабытому уже чувству и действию. Вдруг он как-то вздрогнул, словно вспомнил о чём-то, и отступил на шаг назад, размыкая объятия. — Круга Судеб? Ты… Был там? И почему мне могли запретить видеть тебя? — Нерданель напряглась. Ткань рубашки выскользнула из её пальцев, а сын отстранился от неё. Болезненное осознание царапнуло её фэа, а сердце сжалось в комок. — Кано… Кано, скажи… Сколько времени прошло с того момента, как ты вернулся? — Меня призвали туда сразу после возвращения. Дабы судить и вынести приговор, — по всей видимости удивление матери было ему не слишком понятно. Дозволили бы ему вернуться в Аман просто так, без всего вот этого… Пусть и без Камней, а Феанарион же. — Примерно месяца два. Может больше, может меньше. Я не считал… Внутри у Нерданели что-то разбилось. Стержень, что держал её все эти годы, с треском разлетелся на осколки, ранящие душу и сердце. Она разом как-то осела и побледнела ещё сильнее обычного. — Суд… Два месяца… Как я могла не знать об этом?.. — она, с ужасом в слезящихся глазах, качнулась в сторону. Её дети несмотря ни на что оставались для неё детьми. Какое бы тяжкое бремя ни лежало на их душах, она продолжала любить и ждать их. Каждый день и каждую ночь. Макалаурэ встревоженно глянул на неё. Вновь приблизился, взял за руку. Левой. — Видимо, решили не сообщать, кто ж этих валар разберёт?.. Да и… Мне всё равно запрещено покидать стены Форменоса и ближайшие окрестности. Мудрая сжала его руку, такую непривычно шершавую и грубую. Когда-то давно под этими пальцами мягко звенели струны… Давно это было. Очень давно. Она окинула взглядом то, что осталось от крепости. Полуразвалившиеся каменные стены, ворота, едва державшиеся на скрипящих петлях, покрытые сетью трещин плиты на дорожках — всё напоминало здесь о давнем присутствии Тьмы. — Оставить тебя одного, в этих развалинах… Жестоко, — Нерданель перевела ласковый взгляд на сына. — Но ты теперь не один. Её скользнувший взгляд уцепился за его правую ладонь, перемотанную куском ткани. Нолдиэ обеспокоенно взглянула на неё, и осторожно потянула к себе за локоть. — Yondo, что с рукой? Дай мне, я посмотрю… — Это… Да ерунда… — не слишком уверенно отозвался менестрель, позволяя матери рассмотреть забинтованную кисть. Судя по его виду, повреждение там было отнюдь не ерундовым. Но лишний раз тревожить и расстраивать и без того готовую вот-вот сорваться на слёзы мать не хотелось. — Тут, наоборот, лучше. В Тирионе было бы тяжелее, — вдруг он резко замолк, видимо осознав услышанное. — Хочешь остаться здесь? — наконец, неверяще уточнил. Нерданель аккуратно перехватила запястье Макалаурэ, чуть задрала вверх рукав рубахи и оглядела немного сдвинутую и перепачканную ткань, которой была его обмотана ладонь. — Да. Я же не оставлю тебя здесь одного, — проговорила она, бережно поправляя поправляя повязку на руке сына. — Нужно поменять бинт. У тебя есть что-нибудь? Мази, травы? Макалаурэ не стал ни спорить, ни отговаривать. Хотя по его лицу было заметно, что он всё-таки сомневается в том, что валар так запросто дозволят подобное нарушение своего приговора. — Бинты вроде ещё были. Трав нет. Я их не брал с собой в бой, а тут ещё не успел заготовить. Да и… Не всё найти могу теперь. Разглядев сомнения в глазах сына, Нерданель отпустила его руку и ласково погладила его по плечу. — Ты же не думаешь, что кто-то смог бы попытаться запретить мне видеться с тобой? Я ждала этого слишком долго… — она заглянула в его глаза, на самом деле зная, что валар запросто могли это сделать. Но раз уж она смогла попасть сюда, смогла увидеть и обнять сына… То станет ли она теперь подчиняться их воле? — Пойдём. Покажешь мне, где есть тёплая вода и бинты. Что-нибудь придумаем… Менестрель не стал ничего говорить на это. Ответа он сам не знал. Только кивнул на предложение матери и повёл её в крепость, а точнее на кухню, как наиболее обжитое помещение. Там была и вода, и чистые бинты, и всё прочее, что могло пригодиться. На кухне Нерданель быстро отыскала всё необходимое. Поставив кадку с тёплой водой на стол, она усадила Кано, а сама села напротив него. Её пальцы ловко справились с узлом, затянутым у него запястье, и она принялась аккуратно разматывать тонкие слои ткани. Когда соскользнул последний виток и старый бинт был отложен в сторону, взгляду Мудрой открылся страшный глубокий ожог, пролегающий через всю ладонь Макалаурэ. Она едва сдержала ошеломлённый вздох. Смочив тряпицу в кадке с водой, она стала осторожно обтирать края раны, стараясь не причинить сыну ещё больше страданий. — Тебе сильно больно? — наконец, спросила она, не выдержав. — Может, мне сходить за травами прямо сейчас? — Всё нормально. Бывало и хуже. А так… Я привык. Не нужно, не ходи. Кажется, Макалаурэ вдруг подумал о том, что как раз тогда мать и смогут перехватить те, кто будут против того, чтобы она приезжала в Форменос. Впрочем, ни на его лице, ни в позе или движениях не отразилось ни малейших неудобств или неприятных ощущений, причиняемых осторожными движениями матери. Ведь и в самом деле боль, причиняемая ожогом, хоть и была достаточно сильной, но, по сравнению со многими прочими ранениями, полученными им за Первую Эпоху, усиливалась скорее из-за душевных переживаний и тревог. А это травами и мазями не вылечить и не вытравить. Нерданель глубоко вздохнула. «Я привык» — как же больно матери слышать эти слова от собственного сына. К боли привыкают, когда она становится постоянным спутником, неотступно следует шаг за шагом. К ней привыкают тогда, когда некуда от неё спрятаться, остаётся только терпеть. Не такой участи она желала для своих детей, не такой… — Потерпи немного, yondo. Я быстро, — ласково шепнула она. Её руки бережно, виток за витком стали перевязывать рану на ладони у Кано. Незаметно для самой себя она стала мурлыкать себе под нос старую, позабытую песенку, что она всегда пела, когда залечивала сыновьям сбитые коленки и ссадины. Макалаурэ улыбнулся, услышав знакомую песенку. — Мам, всё правда в порядке. Не переживай. Это малая цена за то, чем закончилась Первая Эпоха для нас. Впрочем, после последних слов улыбка быстро пропала, как и не было. А менестрель опустил взгляд, смотря исключительно на собственную, теперь бережно забинтованную, кисть. Связав узлом концы бинта у сына на запястье, Нерданель подняла взгляд и успела поймать гаснущую улыбку на его устах. — Кано? — тихо спросила она. — Тебя всё же что-то тревожит? Осознание настигло быстро. В горле вдруг образовался стремительно разрастающийся ком, мешающий свободно вздохнуть. Первая Эпоха принесла немало слёз и печалей. И плата, что пришлось заплатить её семье, оказалась непомерно высокой. — Только не молчи. Поговори со мной, пожалуйста, — совсем тихо, едва слышным шёпотом выдохнула она. Её пальцы сплелись с пальцами его левой руки, сжимая их в бессильном жесте поддержки. В ответ менестрель пожал плечами. — Это просто мысли, мама. Всё нормально. Насколько может быть нормально вообще. Осторожно сжал пальцы матери в ответном жесте. Замер на несколько мгновений. После вдруг спохватился. — Сейчас я взвар сделаю. А потом, наверное, обед… Нерданель сглотнула ком, застрявший у неё в горле, а следом улыбнулась, немного притормаживая сына. — Ну-ну, неудобно ведь с такой рукой будет. Давай я тебе помогу, — медленно отпустив его руку, она встала и убрала со стола бинты и чашу с водой. — Вначале было неудобно. Теперь… Теперь главное осторожно всё делать. От помощи он не отказывался. Просто заметно было, что как раз она-то ему и непривычна. А неудобство вполне терпимо, и с ним получается уже справляться. — Валар мне не сказали… Может быть ты знаешь… Что будет с отцом и братьями? Их когда-нибудь выпустят из Чертогов? Улыбка Нерданели сникла. Она на секунду опустила взгляд в пол, борясь с нахлынувшими эмоциями. Конечно, она знала. Знала, ведь столько раз этот вопрос звучал из её уст, столько раз она задавала его тем, кто должен был дать на него ответ. — Знаю, — ответила Мудрая, глядя куда-то сквозь стены. — Феанаро не покинет Чертоги… Не покинет их до Конца Мира. А мальчишек выпустят раньше, но… Это случится ещё не скоро. Макалаурэ выслушал ответ на свой вопрос со внутренним напряжением. И потом ещё некоторое время молчал прежде, чем негромко обронить, отворачиваясь к плите. — Хотя бы так. Хотя бы не Тьма… Нолдиэ склонила голову и на лицо ей упала прядка — медь, переплетённая с серебром. Она вновь задвинула её за ухо и вскинула голову, глядя в спину Кано. — Однажды, они вернутся. Пусть и не скоро, но… Вернутся. И мы с тобой дождёмся их, — тихо, но с ноткой упрямой уверенности произнесла Нерданель. — Дождёмся… — почти эхом. А потом, после некоторой паузы. — Мама, ведь это же я не смог никому из них помочь… Ни отцу, ни братьям. Даже Нельо не удержал… Теперь уже отвернулась она. По фэа словно царапнули когтями: она — мать, которая не уберегла ни мужа, ни детей. Долгая минута прошла, прежде чем Мудрая смогла глухо, просевшим голосом проговорить в ответ. — Нет. Не ты. Твоей вины здесь нет. Это я не остановила Феанаро… Быть может… Быть может, ничего бы и не было, если бы я тогда подобрала нужные слова, — снова секунда молчания. — Это мы с ним виновны перед вами. Вы расплатились за наши с ним ошибки. Нерданель порывисто подошла к сыну, нащупала его руку и прижала к себе, словно боясь, что и он тоже покинет её. — Прости. Всё должно было быть не так. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за того, что мы с отцом оступились. Макалаурэ в ответ обнял мать за плечи второй рукой. — Отца ты бы не смогла остановить. Тогда под силу это было разве что деду, но он был мёртв. А ошибки… Их тогда совершили все, каждый — свои. Но Исход… Это ведь только началом было, мама. Понимаешь… Только началом. — Понимаю. Я всё понимаю, — горько шепнула она ему в плечо. — Мне говорили… О многом. А то, как их фэар уходили в Мандос, я чувствовала сама… Нерданель вздрогнула, вспоминая то, как тяжело дались ей известия о гибели мужа и сыновей. — Но… Даже если то, что я слышала — окажется правдой, вы не перестанете быть моими детьми. Ты не перестанешь быть моим сыном. И я не перестану вас любить, — она ласково погладила его по волосам, усеянным тонкими нитями серебра. — Ты слышала правду, а, может, и вовсе лишь её часть. Хотя, может быть, и не так, как было на самом деле, по крайней мере для нас. Всё-таки отвернувшись к плите, он занялся отваром. — Если хочешь, я могу тебе рассказать о том, что происходило там, за морем все эти годы… Нерданель, глядя на то, как ловко Кано справляется сам, отошла в сторону и села на стул, тяжело уронив голову на ладони. — Расскажи. Я… Я хотела бы знать, как всё было на самом деле. Сегодня она уже точно не вернётся в Тирион. И завтра. И послезавтра тоже. Маленький дом на окраине города никогда не был для неё настоящим «домом», а теперь, обретя то, что было утрачено много лет назад… Она снова нашла то место, которое она сможет так назвать. И пусть это полуразваленная крепость, но ведь главное совсем не это… Главное — тот, кого она нашла в этой крепости. А её родители поймут её. Поймут, и не осудят.