centelaxis

Ох, как он играл. Я часто убирался именно в концертном зале этой старой филармонии, когда он восходил на сцену во время репетиций. Мое дыхание замирало на несколько секунд, когда он репетировал поклон, а когда садился за большой черный рояль — выглядел божественно, что мое сердце забывало свою главную роль. Я каждый раз возносился к небесам когда он садился за игру. Остановившись на пару секунд, я позволял себе взглянуть на него, тогда он был так прекрасен: ровная спина, обтянута черным пиджаком. Он был слишком влюблен в классику, что носил ее даже в обыденный день. Его тонкие изящные руки, так плавно двигали локти, а длинные, наверное холодные как и его душа, пальцы танцевали на клавишах. Пусть рояль был расстроен, пусть заедали клавиши, он всегда играл так, чтобы душа возносилась. Профессионал своего дела. Не зря он выигрывал во всех конкурсах, а когда исполнял свои концерты — все плакали. Я был восхищен, поражен с самой первой встречи. В самое сердце. Тогда я умер от его игры, а он даже и не заметил. Тэхен был холоден, закрыт и через чур спокоен. Будто бы держал свои эмоции в ежовых рукавицах, а нервы всегда были отлично настроены, не выходили из строя, не рвались. Он полностью владел собой. Только это мне и мешало, это я не любил в нем. Тэхен не ставил меня рядом с собой, принимая уборщика за что то нищее и никогда не смотрел в мою сторону. Мы не общались, а все мои попытки познакомиться заканчивались холодным «делай свою работу». Я называл его снежным королем, он — вовсе не знал моего имени. Когда он сходил со сцены, подобие ангелу, я пытался подойти и сказать ему о своих чувствах во время его игры, и как она прекрасна. Как он прекрасен. Но он даже не останавливался чтобы выслушать. Я мечтал чтобы он посмотрел в мою сторону, он же — удалиться. Я редко мог слышать его бархатный грудной голос, но каждый такой раз мое тело давало сбой и я покрывался мурашками, а сердце стучало так бешено, что кажется сломало тогда пару моих ребр. А его глаза, увы, мне так и не удалось их разглядеть: он не удостоил меня таким шансом. Но знаю одно, они у него наверняка безумно красивы и глубоки, наверное я бы продал душу дьяволу чтобы в них хоть разок взглянуть. Я выучил его полностью, как стих наизусть мог рассказать. Его привычки, слегка странные, но такие единственные, что делают его уникальным. Да он вообще, такой один. Кажется природа дала сбой и всю красоту собрала в двух местах: в Тэхене и Париже. Только последнему отдала всю любовь, первый же, лишился такой участи, оставшись холодной скалой. Кажется у него не было никогда сердца, да и нет. Только изящные изгибы тела, которые я тоже изучил, а хотел был дотронуться. Руками водить по телу, наверное такому холодному, целовать каждый сантиметр, заклеймить собой и дать его запаху впитаться в себя. О, Тэхен пах свежеиспечённой булочкой с ванилью и старыми книгами. Я запомнил все его духи, которыми он пользуется, понял какие любит больше всего, и все это, даже ни разу не поговорив с человеком. Увы, он не удостоил меня своим вниманием. Я запомнил его мимолётную улыбку, когда у него получилось сыграть сложный элемент. Я был тенью в концертном зале во время его репетиций. Я тьмой ходил по его пятам и слушал, смотрел, как играет, как дышит, когда сидит за роялем. И мне пришлось сделать печальные выводы. Он радовался только музыке, не жалел внимание только для музыки, он жил и дышал ею, это было так видно. А я мечтал, чтобы он дышал мной и смотрел так только на меня, чтобы улыбался только для меня. Черт, я стал сходить с ума, если ревную его к музыке. Тэхен мой. Полностью. С ног до головы. Я бы кричал об этом всему миру, связки бы рвал, но это бесполезно, это бы не доставило мне удовольствие, потому что он все равно не услышит, потому что он и есть, мир, мой мир. Вселенная моя, все уголки которой я хочу изучить, хочу познать всю ее красоту и дойти до самих границ, если они существуют. Ты безграничный, и это слово я буду употреблять со всем что связано с тобой. И любовь моя к тебе безгранична, потому что уже вышла за пределы. Ты мой кислород, от которого эйфория, который расслабляет. Просто самый сильный наркотик, по которому у меня вечная ломка. Айсберг, который я хочу растопить и чтобы он таял только подо мной. Неприступная крепость которую руки чешутся сломать и присвоить. Я бы сражался за его сердце с ним самим же, не боясь проиграть. Вот только я изначально уже проиграл. Прошло пять лет. Пять лет страданий, безысходности, одиночества, пять лет безответности пропитанной февральскими морозами. Странно что я еще жив, что не сошел с ума от безразличия и продолжаю любить. Тэхен за это время высоко поднялся, стал лучшим исполнителем в Сеуле, а я, всегда следовал за ним в качестве обслуживающего персонала. Я бы стал визажистом и касался его кожи лица на каждом туре, я бы был так близок, что явно бы сошел ума и позволил бы себе большее. О, Тэхен, я бы тогда увидел твои глаза и точно бы утонул, я бы себя утопил, я бы с безумным удовольствием погряз в них. Только тебе было бы плевать. Ты покорил сердца жителей Кореи, а я бы положил мир к твоим ногам без раздумий. Я бы так хотел показать твою игру всему миру и одновременно спрятать у себя в подвале, чтобы никто не услышал, чтобы только для меня играл. А это, уже грустный сценарий несчастной мелодрамы, в которую превращается моя жизнь. Я схожу с ума. Это все потому, что ты не желаешь поговорить, познакомиться, хотя мы работаем вместе уже 6 лет. Я бы убил тебя, дабы ты вечность был со мной. Я помню блеск в твоих глазах, когда ты отправлялся в тур по городам Франции. Ты отдавал всего себя музыке, всю любовь ей и Парижу. Я бы стал роялем, на котором ты бы играл свои грустные пьесы, я бы стал Парижем, дабы ты увидел, а после, как говориться, влюбился и умер. Только здесь Париж — это ты. Ты даже не представляешь как я тобой бредил, прямо как ты своей Францией и своей музыкой. Я был счастлив больше тебя, всего лишь наблюдая твою улыбку, такую настоящую, странную. Ты радовался Франции, а я тебе. Какая огромная разница в ценностях. Мне иногда кажется, что люди тебя не интересуют. Разве что только в качестве аудитории, которая бы каждый раз хлопала в ладоши стоя после твоих концертов. Я готов был аплодировать тебе, когда ты просыпаешься, когда плачешь, когда смеёшься, когда кричишь, когда идёшь быстро или медленно. Я мечтал заменить тебе весь мир, а ты — покорить его. И ты покорил, меня покорил, и уверен, мир тоже сможешь. Вот только завидно, ты будешь играть для всего мира, улыбаться ему, а на меня так и не взглянешь, даже если я положу его к твоим ногам отдав свою жизнь. Ты как обычно прошел мимо, оставив шлейф сладких духов, покрывающих твой настоящий запах. О, я бы разбил все твои флаконы, чтобы ты больше не скрывал его, чтобы я смог им насладиться. Только ты бы не понял, не позволил. «Chaque personne a sa propre voie». — У каждого свой путь. И мы пошли разными. Ты в Париж, а я за тобой. Я напросился у твоего продюсера в качестве сопровождающей охраны, он разрешил. Ты даже не представляешь как я был счастлив тогда, я видел что за седьмым небом. Тогда, в аэропорту, тебе стало плохо из-за волнения. То был мой первый шаг, когда я схватил твое лёгкое падающее тело. Ты потерял сознание, а я молился богу чтобы ты не просыпался. Оказывается твое тело горячее, мне прожгло кожу рук, когда я держал тебя. По телу бежал ток в 1000 вольт, а мне было так плевать, мне было тогда так хорошо, что хотелось вознестись до самого Бога и целовать ему ноги. Но ты и был моим Богом, и я бы их целовал неустанно. Я отнёс тогда тебя в медпункт, я волновался, правда, только чуточку хотел чтобы ты не проснулся и я мог касаться тебя, не боясь что тебе это не понравится. О, мне так страшно бывает, что тебе может что то не понравится, что ты возненавидишь. Я бы умер тогда в мгновение, если бы ты с ненавистью смотрел. Лучше быть безразличным тебе, чем состоять в твоём черном списке. Лучше дышать твоим безразличием, чем задыхаться ненавистью. Ты пришел в себя довольно быстро и я совсем чуточку расстроился. И тогда, ты впервые посмотрел на меня. Прямо в глаза. Я опешил, потерял дар речи. Да что там, я потерял свою реальность. Они были такими большими, слегка с опущенным веком, что придавало холодности взгляду. А цвет, цвет — обычный карий. Но глаза, они такие… Глубокие, загадочные, страстные, обжигающие, проникающие в самое сердце, завораживающие, нежные, теплые, бархатные… Твои глаза это плодородная земля, вспаханные поля, богатые и устойчивые. Твои глаза это кольца древних деревьев, мудрые и глубокие. Твои глаза это шоколад в пасмурный день, излучающие тепло, такие успокаивающие. Твои глаза природа в ее самом очаровательном обличье. Это глубокая холодная осень со всеми оттенками коричневого. Я смотрел в них и тонул, задыхался от нехватки воздуха и мне казалось, что в медпункте стало слишком жарко, что морозило тело. Именно морозило. Ты отвел взгляд быстро, но я успел им насладиться сполна, опешить, задохнуться, умереть, и опять ожить. Только посмотри что ты делаешь со мной. Хватит убегать от ответственности, посмотри, я перед тобой на мелкие кусочки рассыпаюсь, а ты глаза отводишь. Не замечаешь или просто не хочешь. Мне слегка обидно от твоего холодного и колкого безразличия, что хочется выть не только на луну. Я до сих пор помню как ты сказал мне это тянущее как мед «спасибо». Помню как ловил частички эха после твоих слов, и как голос твой бархатный разливался подобно крепкому алкоголю по венах. Я опьянел от твоего «спасибо» буквально за считанные миллисекунды, а тебе по прежнему было безразлично. Ты встал и ушел. Просто ушел, не удостоив больше ничем. Я спас тебя, твою жизнь, от самого себя же. Мог я задушить от счастья твое тело, когда нес сюда. А ты даже и подозревать не можешь. Наивно я полагал что получу свою дозу внимания. Ты как обычно, не удостоил чести. Я хотел сломать тебя и подчинить, но ты оказался быстрее. Как только мы прилетели и получили номера в отеле, я остался лежать на холодной постели. Было поздно, вечер окутывал город и ты отправился гулять по нему. С тобой пошел другой телохранитель, а я грыз губы до целых условных дыр от переизбытка ненависти к себе и ревности к нему. Перелет — первый в моей жизни дался мне с трудом. Мне было плохо, а может это и вовсе не после полета. Может я умирал от безразличного отношения к себе с твоей стороны. Сцена в медпункте крутилась перед глазами как на заевшей пленке, а душа, душа болела от каждого такого повтора. И ликовала и болела. Будто бы ее кто то поджёг, горела таким неистово горящим пламенем, оставляя после только пепел. Она вовсе не подобие фениксу, не восстала. Ответь же, зачем поджёг? Зачем ты разжёг во мне это адское пламя и забыв про него, устроил пожар. Да я погиб тогда, на белых простынях в отеле в самом сердце Парижа. Я сжёг бы и этот город, только бы ты понял, только бы ты увидел как мне больно. Как я вечерами и ночами бьюсь в агонии что никогда не получу то, о чем так мечтаю и молю господа. Тэхен, ты самое прекрасное что есть в этом мире, и ты так искусно этим пользуешься, так красиво губишь мою жизнь. С королевским шиком, с безжалостной улыбкой, с Шопеновскими сонатами, гребаными прелюдиями перед жесточайшими пытками, с оскалом в глазах, пусть и таким холодным. Ты даже не знаешь, что вот так отбираешь мою жизнь, просто существуя. Так сгинь со мной под двумя метрами земли, там, где сгинет моя любовь к тебе. Где сгинет наше будущее. Ты вернулся в тот вечер, сияющий, довольный, обнажающий свои чувства. А я был тогда злым гением и мечтал отравить своими зельями под видом радостной улыбки, встречающей тебя около номера. А ты, как всегда, за секунды скрылся за белоснежной дверью. А мое сердце стало. Окончательно. Тэхен, я сошел с ума окончательно, если так грезил тебя уничтожить. Завтра должен был быть твой концерт. Я бы не пошел, я бы выколол себе глаза и приковал бы себя к кровати, дабы не слышать твоих романсов. Твоих быстрых, путающих пальцы, пассажей в этюдах, твое содрогающее тело от стаккато, и волны твоего корпуса и рук под нежное легато. Мне бы оглохнуть, но я как Бетховен, все равно бы сочинил тебе свою симфонию, пусть далёкую от его девятой, но я бы сыграл на струнах своей изуродованной души. И знаю, тебе бы никогда не понравилось. Ты любишь искусство, а я всегда был далек от идеальности. Мы вышли раньше. Концерт должен был начаться в шесть вечера, но мы вышли около трёх, дабы подготовиться. Я видел, как ты начинал нервничать. Это было впервые, обычно ты спокоен и уверен так, будто бы знаешь будущее и оно как всегда прекрасно. Но сейчас я отчётливо видел как твои руки дрожали, когда ты держал свое кофе. То ли в глазах мельтешило от недомогания, то ли ты впервые дёргал свои нервы. Они были натянуты, да вообще, атмосфера вокруг накалилась и все молчали. Я бы с диким удовольствием взял тебя за руку, поддержал, успокоил, обнял бы твою кажется тонкую талию и глубоко дышал бы твоим запахом. А после бы задохнулся. Но я просто погряз в своих мечтах, что уже боялся на тебя смотреть. Черт, да я тебя боялся. Я боялся твоей ненависти. Твоей негативной реакции, твоего гневного комментария, твоего злобного взгляда боялся больше чем смерти. Да я давно мертв, тело только дожидалось женщины в черном с косой. Ты убил меня своим безразличием, своим холодом, я был унесён твоей метелью и похоронен под сугробом. А ты как всегда, не заметил. Есть какая то надоедливая стабильность в наших отношениях, замечаешь? Да кому это я, себе только разве. И я решил. Я подошёл. Я набрался смелости и пусть что будет. Я положил руку на твое правое плечо и посмотрел прямо в глаза. Если я мертв, то что внутри так бьется, что кажется сейчас выпрыгнет? Что так давит в горле, что я и слово вымолвить на могу. Просто смотрю, смотрю в океан твою карих, таких обычных и не обычных одновременно глаз. Я вижу в них себя, тонущего, но с таким удовольствием, что кажется только безумцу присущее. А я давно безумен. — Не волнуйся, ты всегда восхитительно играешь, и сегодня ты обязательно покоришь Париж.— говорил будто бы не я. Я настоящий бился в истерике, утопал в его болоте, настоящий я лежал под двумя метрами его безразличия в холодном гробу. Но я помню как ты тогда на меня смотрел. И впервые, я увидел как трескается твой лёд. Тогда загорелся зелёный, тогда я спустил с себя все путы и цепи. Тогда я окончательно снял ошейник, выпустив то, что так боялся выпускать. Это не зверь, это чудовище до сих пор неизведанное, мною неизведанное. От чего стало страшно. Да оно с потрохами сожрет меня самого, и до тебя доберется быстро. Даже понять не успеешь как будешь им растерзан. Ты наконец взмахнул красным капоте, как матадор перед быком играя, и выпустил на волю. Внутреннего моего быка выпустил. Но это уже не игра. — Спасибо. — ты убрал руку. Это было холодное, пропитанное изнутри февральским морозом «спасибо», что кажется я ощутил себя где то на севере. И вот только гадай, это было искренне, от души, а она у тебя подобна айсбергу, или очередное безразличие с через чур низкой температурой, которой и на Земле не существует. Но я заметил как ты перестал дрожать, заметил блеск в глазах, пусть и секундный, будто бы ты ждал этих слов, но не от меня. Вот она, безответность. Люди пишут о любви в книгах, снимают героические фильмы, в которых тоже, как залог обязанности эта любовь. Люди так любят любить, так трепещут перед этим чувством. Любовь сильнее дружбы, сильнее страха, сильнее самой смерти — говорят так, будто бы они наблюдали это на спаррингах. Люди ставят любовь превыше всего, иногда даже жизни. Да они просто не правильно книги читают, да они просто никогда не любили по настоящему, если думают что это что то прекрасное. Это зависимость от человека сто процентная, что ты готов жизнь отдать, свой комфорт, всего себя. Ты ставишь человека и его потребности выше себя и своих. А он медленно ломает твои кости и просто улыбается. А ты готов душу дьяволу продать чтобы она не угасла. Любовь превращает человека в тряпку, которой легко пользоваться. А люди любят играть на чувствах, как на скрипке. Любовь делает из человека героя, как они говорят, вот только не замечают что этот герой душевно болен, он сумасшедший, потому что любит, потому что делает человека смыслом жизни. И это самая большая ошибка. Любовь — самое сильное оружие, которые только существует в мире, и если правильно ее использовать можно править миром, вот только за счёт чужой жизни. Она бывает разная, у меня она — безответная, та самая, с одного конца увы к другому не доходит. И я заметил, я действительно умом тронулся. Но я вспомнил как себе обещал. Если я стану тонуть в этом дерьме, я заберу тебя с собой, как виновника того, что со мной происходит. Она беспощадно резала мне тело, кожу, давно не такую чистую. Эта безответность резала мне душу в клочья, а я плакал кроваво-красными слезами вспоминая как говорили, что любовь — подобна розе, на вид прекрасна, но только дотронься, как ее острые шипы режут кожу, вгоняясь все глубже под нее. Я ждал неизбежности, осуждая тебя за безответность. Я гнил от ее таких жестоких рук, я ждал когда ты вытащишь меня из этих объятий, но как печально и больно осознавать что тебе было безразлично. Прости меня, Тэхен, я боролся с этими ужасными ощущениями внутри, а перед глазами были только твои, но я оказался таким измотанным и бессильным, что просто сдался. Шесть лет безответности, и я решил на этом поставить точку. Я задохнулся от безысходности прямо в сердце Парижа, умоляя тебя уйти за мной. Помню, как ты тогда взошел на сцену в театре Парижа. Помню, как горели уши от аплодисментов в твою сторону, и как блестели твои глаза от ощущения довольства собой. Твой поклон и мгновенную тишину во всем зале. Взгляды и внимание были направлены только на тебя. Ты — центр моей вселенной, которой я сейчас делюсь с другими, и чувство собственничества горит внутри меня ярым пламенем обжигая. Я был потерян в своих ощущениях. Захотелось своровать тебя прямо со сцены, крича о том, что ты только мой, что так смотреть на тебя могу только я, а не эти сотни зевак ничего не смыслящих в искусстве. Это я о тебе, это ты настоящее искусство. В зале картинной галереи, среди сотни известных картин, я смотрел бы только на тебя. На выставке самых изящных скульптур, я смотрел бы только на тебя. И в полной темноте я содрогал бы только от твоего голоса, а не от величайших произведений за всю историю музыки. Я боготворил тебя, молился на тебя. Я бы хотел создать нашу историю, которая бы затмила лучшие романы всех времен. Вот только эта история самая печальная из всех сказаний, безумная и чертовски неправильная, о безответной любви двоих: один из которых так и не был услышан, другой — так никогда и не полюбил. И до конца своих дней они губили друг друга. Один сошел с ума, другой — так и не принял свои чувства. Наши отношения подобны дисперсии света: моя зависимость от тебя, как абсолютного показателя преломления от длины волны. Между нами грустная физика и не более... Ты отыграл в тот вечер изумительно, зал аплодировал стоя. Я тоже. Завороженно все время слушал твои романсы да сонатины. Аплодировал тебе громче всех, надеясь что ты услышишь. Это особый звук, моя душа поет тебе, она отмирая аплодирует, будто бы цветок после мороза. Она умирает каждый раз, когда ты проходишь мимо, и каждый такой покрывается золкой изморозью, как в начале декабря. Но она отмирает, она живет только тогда, когда ты играешь не на ее струнах, а на роскошном рояле. Собой ты способен меня убить, а игрой каждый раз воскрешаешь. Это бесконечная закономерность между нами, которая никогда не испариться. Потому что я никогда не перестану любить тебя, а ты меня, никогда не полюбишь. Печальная обреченность. Сходил со сцены после нудной речи как ангел, да что там, ты и есть ангел, только в доспехах, не подобраться. Как огражденная сотнями стенами крепость. А как говориться, любая крепость в скором времени сдается, а если нет, то ее приходиться уничтожить. Так ведь люди вели войны, так ведь они ломают других. Вот только мне так не хочется следовать их примеру. Но ты вынуждаешь играть грязно, размашисто, чтобы брызги, чтобы на весь мир, чтобы оставлять на твоих щеках что из мрамора слезы. Я не хочу так, слышишь? Я хочу по тихому, чтобы ты сдался, перестал плеваться льдышками, как дракон охраняющий свое сердце. Я проникнуть в него хочу, забраться в самые потайные скважины в твоей душе и остаться там на вечно. Чтобы только мною пропитан, чтобы в мыслях только обо мне. Жить в твоем сердце я хочу, в моем ты уже место забронировал. Ты внутри меня уже давно, поселился и когтями рвешь сердце в клочья. Я хочу так же, хочу душу твою забрать и беречь как самый дорогой хрусталь, любить и быть любимым хочу. А не вот это все. Умирать каждую ночь в холоде не хочу. Не хочу бить этот хрусталь, но ты не даешь мне выбора. До отеля мы так и не доехали. Просто я вызвался на роль водителя, а ты доверился не тому человеку.

***

— Водитель, мы проехали уже два поворота к отелю. — я видел как ты смотришь в зеркале, одновременно с недовольством и неким зарождающемся чувством тревожности. Раньше я не хотел видеть это в тоем взгляде, но сейчас все изменилось. Мне захотелось увидеть в нем страх, боль и неизбежную гибель. — Куда мы едем? Отель в другой стороне. Я видел как тебе было некомфортно на заднем сидении, ты то ли не удобно сел, то ли уже боялся. Я предупреждал, стоило просто открыться, выслушать мое сердце и, сейчас бы, ты был в отеле. Но ты слишком заигрался в свое безразличие, что не только меня убил, ты заразил меня им. На тебя смотрел через зеркало, наблюдал над медленно растущем страхом внутри тебя, и я тогда испугался своих мыслей: мне нравиться видеть как ты меня боишься. Раньше я бы не позволил тебе себя бояться, я же не опасен, не маньяк, который преследует. Но сейчас осознание что я стал таким, каким так боялся быть для тебя, грызет мою совесть и чувство такое не прекрасное, как любовь.. Мы оба в этом виноваты: ты играл не те ноты, а я просто сломался под этим давлением. Я себя тогда испугался, но это была мимолетная слабость, боязнь что я поступаю неправильно. Но какая выгода от моей шестилетней правильности моих действий, никакая, только в дребезги сердце. Ты украл мое сердце, тогда в филармонии, я — тебя сейчас, в Париже. Местность мне была вовсе не знакома, просто захотелось вывести тебя за город, в поле, высказать все, а потом отдаться чувствам, закричать, чтобы птицы взлетели от испуга. Издать такой истошный, измученный вопль, дабы сердце твое хоть на секунду сжалось. Он разольется по твоим венам, заполняя каждую клетку. Чтобы мурашки от ужаса по твоей коже, чтобы сам ужас в глазах твоих карих. Так хочется показать тебе всю свою боль, чтобы ты на минуту ней пропитался, оглох от крика и упал под ноги прося в слезах прощение. Я бы простил, да только ты не попросишь. Я хотел, чтобы ты болел мною точно так же, как болел тобой я. Вот только гордость она такая, мешает людям чувствовать жизнь, мешает слышать себя, свое сердце. А разум так, переживет. Ты же творческая личность, сторонник искусства, ты должен чувствовать, должен слушать сердце, ведь искусство исходит от него, оно в нем рождается, от него исходит, так перестань быть таким бессердечным, сними свою холодною маску, доверься сердцу и тогда сможешь быть счастлив. Тогда ты поймешь себя и свои чувства, а гордость, она нужна людям, но порой неуместна. Между нами она была неуместна, я отказался от нее, ты же, изнутри ею пророс. И вырвать ее получиться только с корнями, только с твоим сердцем. Я собираюсь это сделать, потому что ты ошибся оставив гордость между нами. Мне было больно, так позволь доставить тебе эту боль. А то, как то не справедливо получается. — Кто вы такой и куда вы меня везете?— дрожащим голосом ты спросил, с надеждой в глазах смотрел, умолял пощадить. Но сколько можно мне тебя жалеть, а себя заживо, бросая землю на крышку гроба, хоронить. — Чон Хосок, приятно познакомиться. Я тот, кто был рядом с тобой на протяжении шести лет, а ты даже лицо мое не запомнил. — Вы маньяк. Только подумать, шесть лет ты следил за мной, и что, только сейчас решился показать себя? — ты дрожал, но в глазах я видел только лед и непоколебимую уверенность. — Да ты трус. Задело. За живое прямо зацепило. Железным крюком сердце разодрало на половину. И как было больно осознавать, что ты прав. Я действительно трус, который взял под контроль ситуацию и свои сопли подобрал спустя только шесть лет. Понадобилось шесть лет безразличия, безответности, холода, чтобы я наконец таки решился. Вот только теперь я не чувствую легкости, сейчас во мне горит обида и боль. А любовь, она медленно гаснет на фоне. От этого тоже страшно. Посмотри только, во что я превращаюсь, во что ты меня превращаешь. Я был так ужасен, а ты был так прекрасен. И только из-за этого судьба уготовила мне безответность, а тебе гордыню. Мне нищую жизнь, тебе славу. Я тень твоего света, так было есть и будет всегда. Начнешь угасать, я заберу тебя с собой во тьму, холодными руками в свои объятья и заставлю задыхаться от них. — Зачем я вам? — твой бархатный голос, дрожащий, заполнил тишину. Ты боишься, меня боишься, и я не знаю как реагировать на это, больше не знаю. Ты напряжен, а мне было безразлично. Если с любовью взаимной не вышло, так может с безразличием получиться? — Залюбить до смерти хочу. — на губы восходит оскал. Это мнимая радость от того, что я наконец с тобой говорю. Радость, что ты, исследуя, осматриваешь через зеркало меня. Вот чего я хотел все эти шесть лет: твоего взгляда на себе, твоего внимания. Чтобы мысли твои обо мне и только. И я готов с жизнью поспорить, что сейчас они только обо мне. Правда я не о таком нашем исходе и начале мечтал, но ты вынуждаешь. Ты вынуждаешь меня быть в твоих глазах опасностью. А может, так лучше? — Ч-что..? — Залюбить говорю. — я сворачиваю с трассы на неровную земляную дорогу, что скрывается в глубине соснового леса. — Люблю я тебя, понимаешь, все шесть лет любил и все шесть лет старался добиться твоего внимания. Но ты никогда ко мне первым не шел, ты даже говорить со мной отказывался. Так высоко поднялся, что и в глаза обслуживающему персоналу не смотришь, за людей не считаешь. Слепое ничтожество. — душу излил, выплеснул дерьмо, что внутри годами копилось, еще бы выбить о первое встречное дерево свою ярость. А ты молчал. Сказать было нечего и я знаю. "Прости" было бы как-то неуместно и слишком поздно. Ты знал. Отвернул карие глаза полны толи сожаления, толи страха. Хочешь, чтобы простил и пощадил? Чтобы сейчас во тьму леса не вез? Много хочешь, даже слишком. Я отдал тебе свою жизнь, годами как преданный пес был рядом. А в ответ даже косточки не заслужил. Да что там! Ты просто такую дворнягу как я не заметил, тебе только породистых подавай. — Помнишь господина Ли, что за тобой долгое время ухаживал и присылал подарки в театр? А помнишь как после вашего первого свидания он пропал на неделю, а потом его нашли с рассеченным горлом? А этого напыщенного молодого скрипача-австралийца Чон Чонгука? Не долго за тобой бегал, через месяц его тело нашли на берегу реки Хан. А старика-извращенца, что дорогие кольца и цепочки дарил? А потом он внезапно умер у себя в спальне от паралича сердца, вот только это был яд, это был курарин*. Как бывший фармацевт я знал, что делал и на что шел. Да Тэхен, ты правильно думаешь, это я. Это все я, из-за тебя я превратился в искусного убийцу, которого так и не нашли. Видишь как я тебя люблю, теперь то ты точно видишь.. — Маньяк.. — Как скажешь. Но вина тому твоя. Ты своей гордостью и безразличием превратил меня в маньяка. Так возьми ответственность и закончи все это. — мы подъехали к старому заброшенному дому лесника и я остановился, глуша двигатель. Я вышел и обойдя машину, открыл тебе дверь. — Выходи. — Что ты собираешься со мной делать? — ты весь сжался и дрожал. Но не кричал. Или потому, что знал что тут никого нет, или из-за сковавшего тебя страха. Я схватил тебя за твое запястье, такое тонкое и дрожащее. Мне стало легче, ураган внутри на секунду стих. — Пошли со мной, а? Я подарю тебе незабываемую жизнь, я буду любить за двоих, только прошу, останови то, что я собираюсь сделать.. — неожиданно для себя я ощутил слезы на щеках. Падая в колени, держа твои руку я молил тебя, захлебываясь, прекратить это все. Я задыхался умоляя, хотя минутами ранее хотел тебя видеть у своих ног таким, безнадежно надеющимся. Но как бы не хотел, как бы не мечтал, не мог. Одни твои глаза гасили во мне пламя ярости и ненависти, опять нутро любовью заполняя. Да, может и такой грязной и отвратительной, но настоящей. Ты свет свой по венам моим пустил, смешивая с тьмой и устраняя ее. Ты тот самый ангел, спустился с небес дабы образумить меня. Голосом своим в реальность с небытия возвращаешь. С пропасти руками, холодными своими, вытаскиваешь. С дна на берег. Ты жизнь во мне зажигалкой поджигаешь, теплом по телу отдаешь. Ты мысли от скверны мои очищаешь. И я глаза свои красные вверх поднимаю, молю, умоляю. Ведь все еще можно исправить, все еще можно спасти нас обоих. Меня от тьмы, тебя от меня. И только ты можешь, только бы мне в глазах твоих найти спасательную соломинку да ухватиться. Я говорил, что когда увязну в этой тьме, тебя с собой заберу. И заберу же, не подумаю щадить. Да только этому помешать можешь только ты, не позволяя, держа меня на плаву. Только ответь, убей с автомата эту безответность, сотри ее в прах и стань моим. Мы на крови обвенчаемся, клятву дадим, любить друг друга до конца дней наших. И умрем мы в один. Тэхен, позволь этой сказке заиграть красками, и не черными. Но что я вижу в твоих глазах, цвета медвежьей шкуры. Страх и отречение. Ты отрекся от меня, от нас. Раньше нам мешала твоя гордыня, сейчас — твой страх. И ты делаешь большую ошибку, ведь глаза больше мои не плачут. Душа больше не болит, от нее ничего не осталось. Больше ничего. Убивая меня сейчас, ты обрекаешь себя на погибель. Темнота перед глазами, а в голове только пустой звук: отомсти. И я поднимаясь с колен, забывая зачем на них стоял, хватаю руку до посинения и веду в дом. Ты теперь кричишь, вырываешься, царапаешь лицо, да только плевать мне хотелось. Плевал я на твои проклятья, на молитву плевал. На жизнь твою плевал. Говорил же, утопая в дерьме, тебя с собой заберу. И забрал. Ты не оставил мне выбора, Тэхен. Ты так боялся за свою шкуру, что необдуманно сделал решение и обрек себя на смерть. Не вини меня, не на меня с кулаками набрасывайся и не проклинай. Это на себя кричи, за неправильный выбор кричи, на себе волосы рви. Меня не трогай. Зайдя внутрь я бросаю тебя в угол, около шкафа. Ты испуганно на меня смотришь, дрожишь от страха, плачешь и богу молишься. Да только он не поможет, он с разочарованием на тебя смотрит. Как и я. — Хосок, послушай, Хосок, не делай этого, в тюрьму хочешь?!! Прошу, отпусти меня и я на глаза твои не появлюсь! — О нет, малыш, ты не правильно меня понял. Я хочу видеть тебя перед глазами постоянно. Биение твоего сердца слышать хочу около себя. Да вот только, хотел. — я подхожу ближе и сажусь перед тобой на корточки. О, ты так прекрасен, когда захлебываешься слезами, когда испуганно дрожишь. Я уже внутри тебя, ты уже мною пропитан изнутри. Это гложет душу мою черную. Рука сама к твоему лицу тянется, шершавыми пальцами по щекам проводит, царапает. Внутри все загорается от прикосновения. Ты дрожишь под ней, глаза закрываешь, ждешь погибели. А она близко. Смерть по пятам моим ходит, а я по твоим. Я несу ее за тобой и из-за тебя. Все те люди, которых я убил из-за тебя — показатель моей сумасшедшей любви к тебе. И я вовсе ней не прикрываю свои поступки, это и есть она. Любовь — это граница между блаженством и безумием, главное только равновесие удержать. Я не удержал, падая с головой в безумие я разбился на мелкие кусочки, так и не собрал их до сих пор. Все любившие — безумные, не удержавшие равновесие, во тьму канувшие. От блаженства там только физический контакт. А как же душа? Что с ней, что с разумом? Любовь — это болезнь с летальным исходом души, от которой так и не нашли лекарство. И века пройдут — не найдут. От чувств еще не находили лекарства, это только годы тренировок чистого безразличия. По началу мне казалось, что таким ты и обладаешь, вот только обманчиво все это. Наиграно, не по настоящему. Пока душа есть у человека он никогда бесчувственным полностью быть не сможет. И у тебя она была, только поздно я понял. Ее я сейчас и лишился, а ты так и не понял. — Не нужно бояться, это всего лишь любовь. Я люблю тебя, Тэхен. — Это проблемы с головой, а не любовь. — слова тяжело тебе даются, а меня только распаляют. — О, малыш. У всех влюбленных проблемы с головой. Вот полюбишь и узнаешь... Ах да, — взгляд падает на старый дырявый стол с правой стороны от нас. — Ты никогда и никого не полюбишь, я не позволю. — мгновенно подрываясь я хватаю со стола ржавый топор и со всей силы замахиваюсь. Это конец. Ты навсегда моим останешься, я кровью твоей умоюсь, под утро тело в лесу закопаю и себя, рассекая горло, рядом положу. Ты сам выбрал такой наш конец, сам сделал решение и видимо, пожалел. Но топор промахивается, а в груди чувствуется острая боль, от чего я падаю. Если ты слышишь выстрел, значит ты жив. Я его к сожалению не услышал. Утаскивая тебя за собой во тьму, я так и не смог этого до конца сделать. Я нарошно промахнулся, Тэхен. Я слышал с улицы звук сирены. Я знал, что за мной приехали, но такому дерьму, как я, позволить жить не смог.

Formidable, formidable Tu étais formidable, j'étais fort minable Nous étions formidables Formidable Tu étais formidable, j'étais fort minable Nous étions formidables*