Стынь

Никогда не любил эту жизнь, В её виде таком, первозданном. Мы бредём в ледяную пустыню, Не чувствуем ног — и не странно.

      Сегодняшний день заставил чувствовать себя животным — бездомным и замёрзшим, обречённым на бессмысленные плутания между дощатых заборов и несчитанных сугробов темно-серого оттенка, в которых всякий раз удавалось увязнуть; среди столбов света — рябящих фонарей, в окружении недоступных громадин — жилых высоток, безвозвратно удаляющихся в небо, в скрытое ночное пространство, в холодную тьму — тьму, которая имела глаза повсюду и лишь искала подходящий момент, чтобы напасть из-за спины, но пока имела возможность лишь опалять холодом затылок.       Влад шёл и старался не поднимать головы; было немного беспокойно от мысли, что все повторится, если он догадается, что зашёл слишком далеко. Но он это понял, наверное, как только прошёл по бетонному мосту, не отрывая руки от ледяного ограждения, — там, где-то снизу, горел огонь, и языки пламени хаотично растянулись в отражении льда.       Дальше не было ничего. Были дома — чаще всего частные и тёмные, — были машины, но ничего более — ни конца, ни путеводной звезды, только хруст снега под ботинками и местами асфальт, вымощенный красно-серой плиткой.       Плохая это идея — натянуть весеннее пальто поверх тонкого свитера и потом удивляться, почему первые дни декабря вмиг стали таким холодными. Он и не рассчитывал, что всё не выдуманное представление затянется на такое долгое время, и не рассчитывал, что вероломный момент наступит так скоро.       Он наступил, когда приближение его никак не ощущалось. Всё, что было до, было относительно неплохо; тогда он соблюдал уговор — оставаться четырёх стенах, когда город потухал и обнажал ножи. Бил по нетрезвому сознанию, вынуждал на такие прогулки, словно в нем, если поискать получше, можно найти спасение. Жаль только, что всё кануло в бездну, хоть вались с ног и скули от отчаяния.       Ему нельзя было продолжать идти — он знал, к чему снова это приведёт. Конечный финал остался позади, впереди — новая чёрная полоса, до которой ещё необходимо доползти и обратить внимание на то, что он в игре, снова. Какого-то чёрта рёбра стиснуло, дышать стало сложнее. Ему не нравилось, когда случалось такое — то, что он даже при огромном желании не имел права контролировать; то, что всякий раз возникало, когда дома переставали быть просто коробками и становились одним большим чередованием из воспоминаний, скомканных безобразно воедино, бесконечно сменяющих друг друга с тех пор, когда…       Волосы в сосульках, ресницы потяжелели. С этого места тротуар обрывался, раньше здесь всегда приходилось передвигаться строго по обочине.       Сейчас, даже если пальцы окончательно окоченели, невозможно было думать о чем-то другом, кроме как о доме на конце улицы, в котором ночью — в её самый разгар — всё ещё горел свет, горел во всех комнатах и Влад отчётливо помнил, что калитка всегда открыта, собака добрая, сидит даже не на цепи, потому что однажды он сказал, что нельзя ни с кем обращаться так жестоко, но в итоге сам себе противоречил — с ним он, почему-то, долго не разменивался.       За домом — железная дорога, по которой в эту секунду мчался поезд; ещё один источник света, быстро растворившийся за крутым поворотом. Собаки, подстёгнутые громким гудком, перестали провожать его протяжным лаянием. Тишина воскресла вновь, но она ничего из себя не представляла, ни к чему не готовила, никак не помогала сбавить бешеный ритм бьющегося сердца, когда отворялась без особого труда калитка, когда собака радостно забегала в ногах и замарала грязными лапами джинсы, когда короткие ступени остались позади и когда рука, занесенная над головой, на пару мгновений в неуверенности замерла. А потом он постучал, а потом что-то особенно ухнуло.       Влад закрыл глаза, чтобы легче было абстрагироваться от внешнего мира и спрятаться от того, к чему он своими ногами себя притащил — к тому же началу, бесповоротному концу.       Дверь отворилась, и его немедленно втащили внутрь. Когда тепло разом нахлынуло, пришлось ощутить, как горят щеки и дрожит все тело. В груди страшно полыхало.       Никто не решался заговорить первым, и это были мучительные секунды — может, и минуты — ожидания. Глеб считал, что все кончилось ещё летом, но вот только не продумал одно: невозможно одним своим взмахом прекратить то, что строилось на чужих костях.       — Ты весь замёрз.       — Правда? Я и не заметил.       — Что это? — Глеб поправил задравшийся воротник пальто. — Оно летнее?       — Весеннее.       Глеб промолчал, взял его за руку и повёл вглубь дома. Не было сил противиться и показывать свою гордость, которая, как бы прискорбно не звучало, и без этого так низко пала, что даже в случае полнейшей безысходности он больше не мог никуда и ни к кому приткнуться.       Наблюдать за тем, как таяли на пальто снежинки, было занимательно, но бесполезно — Влад всё ещё трясся, только теперь непонятно из-за чего: то-ли подавляла вся эта ситуация, то-ли просто он разучился ощущать на себе чей-то проникновенный взгляд. Надо было как-то завести разговор о том, что он не хотел все портить. Просто он был такой сам по себе, — в детстве и до сих пор. Это больно — не ощущать важность жизни в её проявлении; это страшно — думать о том, что случится после очередного слишком импульсивного шага; это сложно — жить с мыслью, что при своём нежелании ты беспомощен, ты лишён всякого выбора, ты просто тряпье, с которым кто-то однажды обойдётся и похуже, не выдумывая причины и не заключая словесные договоры. Глеб просто боялся, что это однажды вот-вот произойдёт, — и он устал, и всё кончилось, и всё кануло снова в бездну.       — Тебе лучше?       — Да, уже почти не колотит.       — Я вызову такси?..       — Ага, спасибо.       Напоследок — полгода назад, на этом же месте — они, вроде бы, пообещали навсегда исчезнуть из жизни друг друга. Глеб сказал, что ему просто хочется перестать постоянно бояться за чью-то жизнь, которой безумно дорожил, а Влад тогда впервые по-настоящему прикинул, что будет дальше — он прикинул ничего, и сейчас, когда это ничего настало, играть в игру стало неинтересно и больно.