Он думает, что натурал

Двенадцатое февраля 1915. Рязань. Второй день идёт пурга, на улице пустота — даже снегири не высовывались в такую погоду. Небо тёмное, танзанитовое, облака тяжёлые и угрюмые. Ветер бушевал порывами, подхватывал крупные хлопья снега на лету и кружил вихрем, срывал сухие ветви с крон лиственниц и без труда гнул верхушки пихт. В небольшой истопке горит свет. Юноша лет двадцати сидит за столом за чем-то важным, что было объяснимо его позой — молодой человек облокотился на спинку стула и смотрел в потолок сапфировыми глазами. В правой руке юнец держал перо, а пальцами левой руки стучал по столу. Парень замер на мгновение, блестнул огонёк в его глазах и тотчас на листке появились первые слова. Почерк парниши был размашистым и косым, но вполне читабельным. Мигнул свет, через секунду ещё раз, а потом и вовсе погас. Тьма. Гребаная лампочка. Ничуть не удивившись, силуэт поднялся со стула и, чуть не навернушвись пару раз, нащупал спичку. Чиркнул и поджёг. Зажёг свечу, сел за работу. Мысли не лезут в голову. Внезапно постучали в дверь. Кто это может быть так поздно, в глухой деревне, когда все прячутся по домам от снега? Стук нетерпеливо повторился. Взгляд парня забегал, он прищурился и медленно, бесшумно поднялся. Стук. Осторожно, чтобы не затрещала старая древесина, он выдвинул шуфлядку, поднял стопку бумаги и взял подрагивающими руками револьвер. Опять стук. Сколько можно? На цыпочках испуганный человек подкрадывается к двери, дотрагивается до ручки. Нет, так не пойдёт. Взяв страх в кулак, с револьером в руках, юноша отходит на шаг и со всей мужской дури ударяет в дверь ногой. Черт, переборщил. Дверь слетела с петель и отлетела. Щеки защипал мороз, колючие хлопья ударили в лицо. Откуда-то сбоку послышался голос: «Есенин, ну ты совсем дурак, да?» Лунным светом озарился силуэт высокого темноволосого мужчины со взъерошенными от неожиданности волосами. Он тяжело дышал, его одежда была вся в снегу, щеки горели. Мужчина зашёл на порог, поставил дверь в петли и снял головной убор: «Ты это, извини, что напугал», - сказал старый приятель Сергея и посмотрел в сторону хозяина дома. Тот сел на стул, и не моргая, смотрел круглыми глазами на гостя: «Владимир, что вы забыли у меня ночью? Не спится?» — в его голосе явно звучало раздражение вперемешку с удивлением. «Серёжа, не обижайся. Может есть чего закурить?» Серёжа хотел было нагрубить и выгнать из дома незванного гостя, но опешил - достал из кармана промокшую пачку папирос, покрутил их в руках и убрал обратно: «Деньги на ветер, — произнёс Сергей Александрович, — Зато есть коньяк.» Обонент одобрительно кивнул. Есенин удалился, а его товарищ принялся разглядывать жилище: простенькая печь, дряблый стол, на котором в беспорядке валялись рукописи, разлитые чернила. Владимир Маяковский был давним другом Сергея Александровича, поэтому не постеснялся пройтись вдоль помещения. Через пару минут парень вернулся с бутылкой алкоголя в руках: «Чем дальше в море, тем меньше пьяных!», - сказал поэт и жестом позвал в другую комнату. Партнёр по употреблению алкогольных напитков удалился за владельцем очередной бутылки и зашёл в гостиную вслед за ним. Она довольно отличалась от ветхой прихожей: была оборудована новой дубовой мебелью, в том числе и столом с удобными стульями и диванчиком рядом. Полноту картине придавал густой ковёр, похожий на шкуру медведя. Натуральный что-ли? Где он его взял? Да какая разница! Сергей сел за самый красивый и мягкий стул: не гоже великому русскому поэту выбирать что-либо хуже других. Друг поэта разместился рядом. С огоньком в глазах, младший штопором открыл бутылку алкоголя и выпустил наружу пьянящий, резкий аромат, плеснул по полной рюмке каждому. «Не так страшен русский танк, как его пьяный экипаж», - сказал мужчина и почти залпом осушил первую рюмку. Едкая жидкость растеклась по горлу и защипало язык. «Кто спорит с пьяным, тот воюет с тенью!», - подхватил второй и повторил действия первого. «Слушай, Володя, - начал Есенин, - а ты спьяна не навытворяешь лишнего? Слышал, что друзей своих ты как трезвый по домам расфасовываешь, хотя и пьёшь не меньше.» «Я до такого себя не довожу, мне домой к полуночи вернуться надо.» Ближайшие пол часа мужчины пили и шутили, причём Есенин наливал новую рюмку каждые две минуты. Спустя некоторое время, Владимир посмотрел на часы и ахнул: «Всё, великий Сергей Александрович, мне домой надо. Лиля ждет, волнуется за меня.» Футурист уже собрался одеваться да уходить, но юноша остановил его. «Я должен лицезреть, если тебя загрзут собаки. Никакой газете не поверю, так что идём вместе. И веселее будет.» "Весело так весело, - подумал мужчина, - посмотрим, кого собаки загрызут" «Ладно, иди, если тебе так спокойней», - ответил он. Молодые люди тепло и плотно оделись и вышли на улицу. Довольно темно, лишь пара железных фонарей освещали дорогу впереди. К счастью, её расчистили - она прямая и гладкая, а сбоку лежат огромные сугробы. Маяковский шёл впереди, в то время как пьяный Серёжа, покачиваясь из стороны в сторону, шёл сзади, оставляя на снегу волнообразые следы. Внезапно он даже начал сочинять стихи: «Смел, умен и весел, сексуально резв, Жаль, что не бывает так, когда я трезв» «Не подскользнись, пьянчуга!», - крикнул и ухмыльнулся Владимир, и как в ответ на его слова, опьянелый товарищ спотыкается об свою ногу и летит в сугроб. «Попробуй встань без меня, забулдыга!», - смеётся мужчина и в ответ в него летит ком снега. Есенин не попал бы в него и в трезвом виде, а так — уж тем более. «Ладно, вставай», - бросил футурист, протянул руку выпившему и поднял опьяневшего на ноги. Пьяный Есенин — незабываемое зрелище: весь в снегу, глаза перекошены и бурчит себе что-то под нос. Глядя на него, мужчине хотелось засмеяться. Впервые он чувствовал себя открыто и спокойно с чужим человеком.