Собери меня заново

Не прячь музыку, Она — опиум для никого, Только для нас*

       Варя была красивой. В свои семнадцать она выглядела на двадцать пять, и люди, случайно встречаясь с ней взглядом в метро, в парке, на автобусной остановке, в кафе, все время оглядывались в надежде поймать взмах ее ресниц еще раз.        Варя была умной. Она умела говорить ни о ком и обо всех сразу, оскорбляя и одновременно восхваляя, умела плести нити повествования и заводить слушателей в тупик.        У Вари была улыбка кошки и голос серены. Когда она пела, все вокруг замолкали. Мертвая тишина и только мелодика голоса…        Варя была моей и только моей. По крайней мере мне так казалось. Она часто клялась мне в любви, говорила, что будет со мной до конца. Улыбалась так искренне, что в горле пересыхало, и я снова верил. Терял дар речи, тонул в ее радужках цвета свежескошенной травы и шел за ней по краю обрыва, в миллиметре от падения. Но продолжал свято надеяться, что ее слова — правда…        Варя была моей…        — Как ты не можешь понять, что невозможно всем нравиться? Это сумасшедшая, навязчивая идея. Егор, пойми! Мне с тобой скучно! И почему я должна оправдываться за это?        Глубокое дыхание на три счета — все, что я мог ей ответить. Моей задачей тогда было не разрыдаться. Иначе все пойдет крахом. Как много человек теряет, когда плачет… Исчезают ямочки на щеках, солнышки вокруг глаз. Счастливый блеск в зрачках. А еще со слезами из тела выходят крупицы веры. А я не хотел ее терять. Я хотел продолжить лелеять надежду на то, что это все шутка, первоапрельский розыгрыш.        Вот только за окном был ноябрь.        Варя ушла. Это было закономерно. Логично.        Больно.        Кажется, тогда я впервые понял, что такое — терять. Каково это — биться на маленькие кусочки рубленного стекла. Ощущение не из приятных. Варя была моим смыслом, моей единственной защитой от того, что творилось где-то внутри и переворачивало мой мир с ног на голову. С ней я учился любить, пошагово, будто по гайдам. От прикосновений к плечу, легких, как бабочки, до шага в пожар. Мы горели вдвоем, остывали вдвоем, умирали… Нет, умирали мы порознь.        Прости, Егор. Я устала от наших отношений. Я больше не хочу продолжать этот цирк. Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь мое решение… и простишь меня…        Варя ушла к другому. Лучше, старше. Интереснее. Возможно, умнее, возможно, даже, красивее. Подстать ее улыбке и голосу. Наигралась мною вдоволь и ушла. Не знаю, довелось ли ей после этого хоть раз умирать…        А я почувствовал сполна всю прелесть момента. Я упал на пол хрустальной вазой и превратился в черепки. И мне казалось тогда, что никто, абсолютно никто не сможет меня починить. Клей-момент не берет человеческие кости.        А потом появился он… Точнее, он был всегда. Просто я не умел смотреть дальше своего носа пуговкой и веснушчатых щек.        А он всегда был где-то под рукой… ***

Давай вечером умрем весело Поиграем в декаданс

       — Добрый Вечер, я диспетчер. Мне так нужен Федор… — залетаю в комнату, открыв дверь с ноги, и пытаюсь выдать смешной каламбур. Закончить не получается, потому что мой сосед по комнате, даже не отрывая взгляда от экрана компьютера, начинает еще агрессивнее стучать тонкими пальцами по клавиатуре.        — И тебе здравствуй, Егор, — слишком ласково шипит он, и я понимаю, что застал его не в самом лучшем настроении. — Что-то ты сегодня рано…        Игнорирую его заявление и плюхаюсь рядом на пуфик, который нам на рождество подарила моя мама. Федя продолжает сидеть спиной ко мне, и я, пользуясь случаем, упираюсь в него своим взглядом. У меня есть странная привычка — неотрывно смотреть на человека, пытаясь найти в нем черты, которые я не замечал раньше. С моим соседом по комнате такой трюк прокатывает редко. С самого первого дня, как нас поселили вместе, он невзлюбил меня, и поэтому пытается пересекаться со мной взглядом как можно реже. Но я все равно не отчаиваюсь.        В общаге, кажется, все знают о том, насколько у нас с Федей натянутые отношения. А многие реально боятся, что в какой-то момент мой сосед меня убьет. Мне не раз прилетали предложения переехать в другие комнаты, где по разным причинам освобождались места. Но каждый раз я отказывался. Причиной всему — идиотские моральные установки. «Если ты кому-то не нравишься, сделай так, чтобы он поменял о тебе свое мнение». Так меня всегда учила мама…        — Ты так уверен, что доживешь с Вечером до диплома. Ты что, мазохист? — спрашивали меня все, кому не лень. А я даже не знал, что мне на это ответить. Дело привычки? Подумают, что я сошел с ума… А больше в голову ничего не приходило.        Внимательно рассматриваю худую спину Феди. Он сегодня надел мою самую нелюбимую серую футболку, через которую проступали все позвонки, и я мог буквально пересчитать их, если бы захотел. Девочки с параллельного потока утверждали, что у него женская талия, а это мешковатые майки он носит лишь для того, чтобы ее скрыть. Я никогда в это не верил. Мне казалось, что Федя без одежды похож на столб, такой же прямой и худой. Пусть я и не видел его никогда раздетым…        — Может ты все-таки перестанешь на меня пялиться? — парень, похоже, давно почувствовал мой пристальный взгляд и просто ждал удобного момента, чтобы возмутиться. — Зачем ты вообще это делаешь?        — От скуки? — отвечаю вопросом на вопрос, потому что знаю — это обычно ставит его в тупик.        Так и сейчас. Федя замолкает еще на пару мгновений, продолжая агрессивно долбить по клавишам, и у меня получается разглядеть в отражении на экране его глаза. Угольно-черные. Они пугали меня. Когда парень решал все же посмотреть на меня, эти угольки всегда прожигали мне душу, уничтожая что-то внутри. Это были колдовские глаза…        — Элина с филологического сказала, что тебя девушка бросила, — усмехаюсь, когда он произносит эти слова. Веселое заявление, если учесть, что этой новости уже вторая неделя. В груди колет от воспоминаний, но я все равно не теряю выражения умиротворенного похуизма. Актерское мастерство, которому я посвятил все свои школьные годы, ни разу меня не подводило.        — А тебе какое до этого дело? — снова вопросом на вопрос. Мне нравятся такие диалоги. Я знаю, что так вывожу его из себя. Хоть какие-нибудь эмоции кроме пассивной ненависти.        — Да никакого, на самом деле. Просто решил уточнить. А то ты уже какой день раньше обычного приходишь и не даешь мне нормально заниматься, — на этот раз Федя отвечает сразу, как-то невпопад и едва подбирая верные слова.        — Если тебя это напрягает, я могу возобновить старый график и приходить позже, — недоуменно отзываюсь я, не понимая, принимать его слова за наезд или просто спокойно пропустить мимо ушей, как и все остальное ворчание.        Федя раскручивается на стуле и оказывается лицом ко мне настолько неожиданно, что я чуть не подпрыгиваю на месте. Не успеваю вовремя отвести глаза и случайно цепляюсь за его взгляд. Зрачки парня горят каким-то непонятным огнем, от которого мне становится не по себе.        — Слушай, Егор. Мне похуй, что ты будешь делать, с кем и когда будешь возвращаться домой. Через две недели у меня сессия, и я должен сдать эти ебучие экзамены, иначе меня вытурят из университета. И если из-за тебя я все провалю, я сверну тебе твою пухленькую шею, — эти слова Федя шипит настолько близко к моему уху, что по коже стайками бегут мурашки паники. Его горячее, как адское пламя, дыхание опаляет мою кожу, и я не могу держать себя в руках. Хочется сбежать, согласиться на все предложения о переезде, собрать манатки и валить, закрыв глаза и заткнув уши. Но пока я лишь отклоняюсь назад, подальше от его лица.        — Все, все, я понял, секунда, и ноги моей больше здесь не будет, до самого вечера, — лепечу я, хватая одной рукой рюкзак, а второй набирая сообщение другу.        На губах Феди на мгновение появляется ехидная победная улыбка, или мне так только кажется, но я уже не смотрю на него. Я быстро переодеваюсь, даже не задумываясь о том, что на меня могут смотреть, и выскальзываю за дверь. Макар, мой бывший одноклассник и хороший друг, согласился составить мне компанию в баре, пока буря у Феди в голове не утихнет.        Последним, что я услышал, выходя из квартиры, стало:        — И все-таки правильно она сделала, что бросила тебя. Вообще не понимаю, как она терпела так долго. Я бы сдался уже на первой неделе отношений.        Что-то в груди очередной раз трескается, но я лишь сглатываю и едва удерживаюсь от того, чтобы не приложить дверь со всей силы. Почему? За что он так жесток со мной? Или Варя все же была права, и у меня никогда не получится нравиться тем, на кого я хочу произвести впечатление… ***

Убей меня, убей себя — Ты не изменишь ничего У этой сказки нет конца — Ты не изменишь ничего

       Почти всю неделю я провел в ночевках у друзей и родственников. В общагу возвращаться мне было страшно. Пусть Федя и выглядел хрупким и нескладным, очевидцы утверждали — он редко просто так бросался угрозами. Расплачивайся, если заслужил.        Днем моя голова была постоянно забита учебой и работой, которые приходилось соединять просто невероятным образом, разговорами с друзьями, телефонными звонками в деканат с просьбами записать меня на ближайшую «Студенческую Весну» и другими важными делами, не предполагающими отсрочек. Но как только на город опускался вечер, я начинал задыхаться. Мне не хватает чего-то важного, чего-то значительного, без чего моя душа просто отказывается функционировать. Сначала мне казалось, что мне нужна была Варя…        — Ты точно в порядке? Ты выглядишь убитым, — Макар всегда мог ловить мои эмоции, как детектор, не дающий промахов. Он знал меня, кажется, всю жизнь и выучил наизусть мою душу. Вот только он не имел понятия, как определить чувство, которое даже я не понимал.        — Я скучаю по ней. Понимаю, что как маленький ребенок, заново начинаю узнавать жизнь, — отвечал я, но что-то было не так. И друг это видел, ухватывал даже быстрее, чем я сам.        — Ты уверен, что это она причина твоей смерти?        Не уверен. Уже очень, очень давно. Еще когда рядом с Варей был, сомневаться начал. Потому что что-то свербило в груди и не давало сделать нормальный вдох. Потому что какой-то маленький чертик в моей голове все перевернул вверх тормашками.        Но я не умел доверять себе. Кому угодно, только не тому, что происходит внутри. А пока я ломался, заболевание перешло в новую стадию. Я начал ощущать сосущую пустоту. Постоянно. Каждый шаг отдавал одиночеством.        — Не пойми меня неправильно, Егор. Просто ко мне приезжает брат, и все кровати в доме будут заняты. Тебе придется вернуться в общагу. Ты же не обидишься на меня за это? — нет, Макар, я не обижусь. Ты делал все, что мог. Твоя роль была неоценима в этой трагедии жизни. Пришел мой черед доигрывать свою партию… ***        Я возвращаюсь в общежитие за полночь в надежде застать Федю спящим. Вот только все идет по пизде, когда, открыв дверь, я ощущаю декабрьский холод на своей коже. Окно открыто нараспашку, и длинные зеленые шторы развиваются по всей комнате. К запаху горящей резины с улицы примешивается химозный запах персика, который тут же забивается мне в ноздри, и я громко чихаю, не в силах удержаться.        — Вернулся все-таки, сука, — я не сразу нахожу соседа глазами. Федя сидит на подоконнике, скрытый вальсом штор и дымом от электронной сигареты. На нем только боксеры и футболка, растянутая настолько, что достает ему до колен. — Я уж думал, ты умер где-то в канаве.        Его голос кажется чужим, хриплым, глубоким. Такой Федя для меня — незнакомый человек, до паники пугающий, но манящий настолько, что спирает дыхание.        — Ты снова куришь, — это не вопрос, вопреки традиции. Это констатация факта. Я не раз высказывал ему возмущение по поводу дыма с запахом персика. Он каждый раз посылал меня нахуй вместе с моими лекциями о здоровом образе жизни или злобно выдыхал мне в лицо клубы пара.        — А тебе какое дело? — Федя будто пародирует меня. Произносит эти слова, булькает в приступе полусмеха-полукашля и корчится. — Пожалуешься декану, с которым вы на короткой ноге? Позвонишь мамочке и скажешь, какой Федюша плохой, обижает ее маленького Бульбуленыша? Или снова съебешь на неделю к своему дружку, никому ничего не сказав?        Даже в темноте я видел, как его глаза наполнились дымкой. Только сейчас я понял, что он чертовски пьян. Во мне проснулся азарт бесстрашного идиота, ловящего кайф от игры с огнем.        — Тебя так задело мое отсутствие? Или ты просто приревновал меня к Макару? — спрашиваю, ехидно сузив глаза и не отрывая взгляда от его губ, из которых вылетали колечки дыма.        — А что, если и то, и другое, а, мелочь? — Федя резко спрыгивает с подоконника на пол, едва не запутавшись в ногах и не рухнув вниз. Все эти действия он выполняет, ни разу не оторвав от меня презрительно-плотоядного взгляда. Он двигается быстро и необычно ловно для человека, влившего в себя по меньшей мере два с половиной литра пива, если не столько же водки. И он приближается, так неумолимо приближается.        Паника подступает к горлу вместе с неясным сумасшедшим предвкушением экстрима. Сглатываю ком, застрявший в горле и делаю шаг назад.        — Что ты имеешь в виду? Ты же сам сказал, чтобы я не мешал тебе заниматься! — перечить пьяному — опасно, но я хочу рискнуть.        — А потом передумал. Знаешь, такое иногда случается… — парень снова булькает и делает очередной шаг. Еще. Еще. Еще один. Я и сам не замечаю, как впечатываюсь спиной в стену комнаты. Лопатки встречают холод мурашками, и мне начинает казаться, что это самое ужасное ощущение в моей жизни. Пока все не становится еще хуже. Федя наваливается на меня, впечатывая в стену еще глубже. От него несет ни пивом и ни водкой, а дешевым паленым вискарем и персиком. В глазах, застывших в паре сантиметров от моего лица, я вижу безумие вперемешку со смехом.        — Я люблю менять свое мнение о людях, ты знал, Егорка? — тихо шепчет он, обжигая дыханием мое ухо. Мурашки, бегающие по лопаткам, перекочевывают на лицо. — Особенно когда эти люди уж очень хорошо стараются.        Я не понимаю, что происходит. Не понимаю, почему его руки где-то в районе моей талии, а может и того ниже. Не понимаю, почему он так смотрит, почему жмется голыми ногами ближе, ближе, настолько, что каждая моя клеточка соприкасается с его. Но меня пугает вся эта ситуация. Этот запах спирта и персика, ледяной воздух из открытого окна, стена за моей спиной. Пугает поведение Феди, эти изменения в его голосе. В его взгляде.        — Что ты делаешь? Что ты имеешь в виду? — я опять повторяю этот вопрос, как пономарь или заклинившая пластинка. А он смеется.        — Пугаю тебя, не видишь, что ли? Ну или пытаюсь соблазнить. Тут уже твое дело выбирать, — и он выдыхает мне в лицо, заставляя закашляться от проспиртованного пара. А потом переносит руку еще ниже, прямо на мою ягодицу. И тут я уже не выдерживаю.        — Да ты издеваешься? Что за цирк с конями? Если я тебя заебал настолько, что ты хочешь таким способом меня из комнаты выселить, то не утруждай себя. Я съеду завтра же утром, обещаю. И тебе никто не будет мешать сдавать твою сессию, — взрываюсь, толкая его посильнее, так, чтобы убрал свои потные худощавые руки от моего дрожащего тела.        Федя таращится на меня так, будто я только что убил человека. Его обычно слегка прикрытые глаза сейчас распахнуты настолько, что я вообще не понимаю, как капилляры еще не порвались. Он молча делает пару шагов назад и пропускает меня к кровати. Не извиняется, не кричит, не оправдывается. Просто молчит и смотрит.        А я дрожащими руками закрываю окно, поправляю шторы. До будильника еще пять часов. Отдохнуть не помешало бы. Иначе я просто свихнусь от вопросов и мыслей, страхов и тайных надежд. Только что, в этой самой комнате, произошло что-то важное. Но никто об этом не расскажет. Худощавый студент в растянутой футболке так и останется стоять посреди комнаты, пытаясь нормализовать сознание, а парнишка с веснушками и ямочками на щеках заснет, но всю ночь будет ворочаться, пытаясь заглушить крик здравого смысла в своей голове. Он попытается понять, во что верить.        Кому верить…? ***

Накрась ресницы губной помадой А губы лаком для волос Ты будешь мертвая принцесса А я твой верный пес

       Сон сводит меня с ума. Закрывая глаза, проваливаясь во тьму, я раз за разом пугаюсь того, что предлагает мне мое разбитое сознание. Это больше похоже на грезы, на флешбеки. А еще сильнее — на бред.        Едва моя голова касается подушки, в голову стреляют воспоминания. Два года прошло, но помнится слишком отчетливо, детально. Ювелирно.        У нас с Федей в возрасте разница год. Когда я, запуганный первокурсник, оказался в университете, его здесь знали почти все. Такие, как он, быстро привлекают к себе всеобщее внимание. Душа компании, пьющий за пятерых, прирожденный лжец и импровизатор, безбашенный экстримал. Он никогда не умел контролировать ни эмоции, ни слова. Если злился, то злился по-крупному, мстил от души и любил от души.        И каждый, абсолютно каждый, оказывался в его телефонной книжке и в друзьях в социальных сетях. Каждого Федя помнил по имени, здоровался при встрече, отпускал какую-то едкую, но необидную шуточку. С каждым он хотел общаться. С каждым, кроме меня.        Когда меня поселили в его комнату, я был в восторге. Жить вместе с самым популярным студентом, да еще и с одного с тобой факультета — это ли не мечта? Я пытался завязать разговор, улыбался ему каждый раз, когда наши глаза встречались, смеялся с его шуток, даже самых пошлых или плоских. Многие подмечали, что я веду себя, как влюбленная пятиклассница, и со стороны это, может быть, выглядело так. Но я просто хотел наладить контакт.        Безуспешно. Федя игнорировал меня с первого дня. Потом начал огрызаться. Потом буквально взъедался каждый раз, когда видел меня. И мне начало казаться, что я неправильный. Что я отвратительный и жалкий в его глазах. И это напрягало. Расстраивало.        Вспоминаю, как сидел часами в туалете, смотрел на белый кафель и думал. За дверью собиралась шумная компания второкурсников. Они пили, пели и смеялись. Типичные студенческие вечеринки, но они почему-то раздражали меня. Потому что там был Федя. И половина моих однокурсников. А меня не было. Не существовало.        — А где твой сосед по комнате? Этот низенький пухленький мальчишка с ямочками на щеках… Гоша, Игорь… — чей-то голос, очень знакомый, скорее всего, принадлежащий кому-то из моих однокурсников. Конечно, они не помнят моего имени.        — Он ушел. Да и какая разница? Без него веселее даже. А то пожалуется декану. Вы ж его видели, — смешно, Федя. Учитывая то, что я еще не разу не проболтался о том, чем вы занимаетесь на таких вечеринках…        Я вспоминаю, как устал быть никем. Тогда пришло время превращаться в невидимку. А там и до всеобщего любимца рукой подать. Нужно было лишь улыбнуться пару раз, посмеяться над неудачной шуткой, пожелать доброго утра и назвать по имени. И тебя уже все любят. Не прошло и года, как мы с Федей поделили пост самого популярного человека университета. Это была негласная борьба, но я всегда был готов уступить. В обмен на одно слово. Любое, кроме мата или презрительного «Свали, мешаешь». Хотя… даже искренней улыбки мне было бы достаточно. Я не привык проигрывать.        Но он продолжал меня игнорировать, и мне казалось, что ему просто было плевать. Для него я продолжал оставаться никем. Грязью на ботинке, которую побыстрее хочется скинуть, стереть. Отмыть и не вспоминать больше никогда.        А потом что-то произошло с нами обоими. Я до сих пор не уверен, что это было в реальности, но все указывает на то, что мне не приснилось.        Сжимаю веки до кругов перед глазами, пытаюсь остановить картинки, лезущие в голову. Но не получается. Вспоминаю, так отчетливо и так ярко. Это было пару месяцев назад. Конец августа, время, когда все студенты слетались в университет с разных уголков страны. Я был окрылен предстоящим учебным годом и полностью готов к работе. Еще в июле мне позвонили из деканата и пообещали направить на практику на международный фестиваль, и я ждал этого с нетерпением.        Помню точно, что, когда я вернулся, Феди еще не было. Его друзья говорили, что у него какие-то проблемы с документами, и ему придется задержаться в родном городе еще на какое-то время. И я был даже рад такой случайности. Еще несколько дней без его тяжелого взгляда, без подколов, без игнорирования. Ничто не сможет омрачить мои последние дни отдыха.        Когда все произошло, был жаркий вторник. Настолько душный, что на улице было невозможно находиться, поэтому я отменил все вечерние встречи и решил повторить лекции, которые записывал еще в прошлом году. Наш преподаватель по основам редакторского дела любил давать практические зачеты в начале учебы, а я не хотел ударить в грязь лицом.        Я не помню, как в дверь постучали. Помню лишь то, что разрешил войти, продолжая глядеть в экран компьютера и дочитывать статью про цензуру. Помню голос, спрашивающий, как мои дела.        — Привет, Андрей. Все в порядке, — я ответил скорее на автомате. Общаться ни с кем не хотелось, пусть Андрей и казался мне всегда приятным человеком. Он был четверокурсником с Фединого потока, высоким парнем, социально неуклюжим и забавным. Я всегда считал его очень добрым, доверчивым… И безобидным…        — Это хорошо, что в порядке. А Федя…?        — Еще не вернулся, — даже странные интонации в его голосе не заставили меня обернуться. Пока его руки внезапно не коснулись моей шеи.        — Это очень хорошо, — прошептал Андрей. Его губы были где-то в районе моей макушки, а пальцы неприятно давили на кадык. — Все, как мне и хотелось.        Следовало бы испугаться, закричать, начать отбиваться, но мой инстинкт самосохранения в этот момент отказал. Я не мог ни двигаться, ни говорить. Даже повернуть голову в его сторону у меня не хватало сил. Пока он сам не посадил меня лицом к себе. Его пальцы все еще покоились на моей шее, сдавливая ее все сильнее, а второй рукой он толкнул меня в живот так, что я откинулся назад, больно ударившись спиной о крышку стола.        — Какой же ты, блять, милый, — прошипел Андрей, наклоняясь прямо к моему уху. — Тебе когда-нибудь говорили об этом?        Я не помню, как оказался на столе, чуть не уронив ноутбук неосторожным движением руки. Кажется, это Андрей кинул меня туда, со всей силы приложив головой.        — Какого черта ты творишь? — я хотел закричать, но из-за нехватки воздуха удалось только пробулькать. Мозг работал заторможенно, но я отчетливо понимал: то, что происходит, — ненормально.        — А тебе разве не нравится? — пальцы Андрея прошлись по моей груди, и я чуть не поперхнулся от возмущения.        — Ответь мне на вопрос! — заорал я, заходясь в приступе кашля и пытаясь скинуть с себя его руки. И тут же получил пощечину такой силы, что почувствовал на языке металлический привкус.        — Ты, конечно, милый, когда злишься, но мне бы хотелось, чтобы ты замолчал, — Андрей засмеялся. Это был такой противный, мерзкий смех, что меня начало мутить. А может это потому, что он все еще продолжал сжимать мое горло, пропуская воздух по чуть-чуть.        Его длинные, как змеи, пальцы потянулись к пуговицам моей рубашки. Это не лезло уже ни в какие ворота. Нужно было что-то делать, но мозг без кислорода просто отключался, работая перепадами. Я снова предпринял попытку ударить его хоть куда-нибудь, но понял, что мои движения скованы. Андрей навалился на меня так сильно, что я не мог даже пошевелить ногами.        Помню, как закрыл глаза. Просто понял, что больше ничего не сделаю. Пытался спрятаться, притвориться, что это все происходит не со мной. Что не на моей рубашке сейчас рвутся пуговицы, не мой рот заполняется горячей кровью. Не я теряю воздух.        А потом… бах!        — Какого хера ты творишь, долбаеб?! — такой знакомый голос. Но открыть глаза не получается. Ощущаю, как давление на шее исчезает, и хватаю губами воздух так жадно, так энергично.        — Федя? — по голосу понимаю, что Андрей испугался. — Я думал, ты…        — Хуедя, — звук пощечины, какой-то неясный хруст, шлепок. Кого-то вдавили в дверной косяк. — Если еще раз увижу, как ты к нему лезешь, голубь, одним зубом ты точно не отделаешься, понял меня?        Я все еще не мог открыть глаза. Веки будто магнитились друг к другу. Не знаю, что ответил Андрей. Помню лишь, как громко хлопнула дверь, как Федя крикнул еще пару ласковых на всю общагу, а потом чужие руки, переносящие меня со стола на кровать.        — И вот зачем ты вообще впустил сюда этого дегенерата? — спросил меня Федя, помогая мне сесть и облокотиться спиной на подушку. Глаза наконец получилось разлепить, и я увидел его лицо, перекошенное злостью и каким-то нежным сожалением. Я никогда не видел у его лица такое выражение…        — Мне казалось, он адекватный, — только в тот момент я понял, насколько меня трясет. От пяток и до кончиков волос, будто от адского холода. До меня только начало доходить — меня чуть не изнасиловали.        — Ага, адекватный, как же, — Федя горько ухмыльнулся. — Он на тебя уже какой год пялится. Только и ждал, наверное, момента, когда меня не будет в комнате, чтобы воплотить свои грязные планы.        Сказав это, парень провел пальцем по моему подбородку. Меня передернуло, и он почувствовал это.        — Он тебе нос разбил. И губу. Надо обрабатывать. Полежишь, пока я все принесу?        Я кивнул, потому что других вариантов у меня не было.        А потом он обрабатывал мне лицо, ювелирно, чтобы не сделать мне больно. Я чувствовал, как дрожали его ледяные руки, и мне нравилось думать о том, что он за меня переживает. У него были нежные пальцы, и в тот момент он и вправду впервые обо мне заботился.        Я точно знаю: что-то изменилось тем августовским вечером. Что-то внутри нас обоих. Внутри меня уж точно. Но я тогда не понял, что именно. А сейчас просто не верю. По крайней мере себе.        Снова вспоминаю его пьяный смех мне на ухо и сглатываю. Как тут заснешь, когда твои моральные устои рушатся, как карточный домик. Федя, Федя, что же со мной происходит? И почему ты этому потакаешь? Знаешь, сейчас я хочу, чтобы всего этого не было. Хочу, чтобы ты снова игнорировал меня. Но одновременно так боюсь этого. Потому что уже начал верить… ***

Встретимся, и за секунду проносится ночь, Но вечностью чёрной разлука обрушится вновь. Так почему же мы всё разбегаемся прочь, Зная, в каком направлении наша любовь? **

       Просыпаюсь от хлопка двери. Тихого, будто его и не было вовсе. Не знаю, как мне удалось заснуть прошлой ночью… Но голова болит адски, и кажется, что от этой боли я сойду с ума.        Открываю глаза не сразу, хотя что-то внутри меня и кричит о том, что следует проснуться сейчас. Прямо в этот момент. Но я не слушаюсь. А открыв, наконец, глаза, понимаю, что что-то и вправду не так.        В комнате слишком пусто. И дело даже не в том, что нет Феди. Он мог уйти на пары, к друзьям, в бар. Дело в том, что нет его вещей. Тех, которые до этого никогда не покидали своих мест. Исчез ноутбук, который до этого, как царь, восседал на столе посреди комнаты, исчезли учебники по теории рекламы, исчезли его растянутые футболки, валявшиеся до этого по всему полу. Исчез флакон духов. Запах персика. Федя.        Подрываюсь с кровати в тот же миг, как понимаю — что-то произошло, что-то не очень хорошее.        На столе, там, где когда-то стоял ноутбук, — записка, нацарапанная его кривым, пьяным почерком, без больших букв.        «знаешь, мелочь. я еблан. хотя да, ты знаешь. в общем, в ближайшее время меня должны вытурить из универа, так что, чтобы не тратить время, я решил свалить пораньше. все вещи, которые я оставил, можешь забрать себе, если я что-то для тебя значил. и прости меня за то, что я такой козел. ну и за вчерашнее прости, конечно…»        Сначала мне кажется, что это очередной тупой розыгрыш. Что он снова пытается меня надурить. Но пустота вокруг отчетливо свидетельствует о том, что это все — реальность.        Дрожащими пальцами набираю номер деканата. Длинные гудки меня напрягают, и я не могу найти себе места, пока не слышу на том конце провода заспанный мужской голос.        — Доброе утро, Николай Арсеньевич, — чуть ли не ору я в трубку. — Извините, что я так рано. У меня есть важный вопрос.        — Доброе утро, Егор. Что у тебя случилось?        — Я по поводу Феди…? — не могу выговорить его фамилию. Воздуха не хватает. Кажется, что времени ничтожно мало, и нужно быстрее, быстрее. — Вы хотите исключить его?        — С чего ты взял? — в голосе собеседника слышится нескрываемое удивление. — Да, он демонстративно не явился на два экзамена, но это не значит, что мы исключим одного из наших лучших учеников. Просто назначим пересдачу, вот и все.        — Два экзамена? — я вообще теряю суть происходящего. О чем он говорит?        — Вчера у него должен был быть зачет по истории. Позавчера — практическое интервью. Вечер не явился ни на то, ни на другое. Без предупреждения. Не отвечал на звонки. Вообще игнорировал деканат и учителей, — объясняет Николай Арсеньевич. Будто я трехлетний ребенок, не понимающий разницу между цифрами 6 и 9. — Я ответил на твой вопрос, Егор?        — Да, извините, что побеспокоил, — я вешаю трубку и падаю на кровать.        Нет, он не ответил на мой вопрос. Федя же говорил, что сессия у него только через две недели. Не мог же он не знать дат экзаменов! Что происходит?        Почему-то на ум приходит строчка из записки. «все вещи, которые я оставил, можешь забрать себе…» Интересно, что он оставил?        Встаю, слегка пошатываясь, и открываю ящик его тумбочки. Конечно же, электронка, кто бы сомневался. Но не с персиком, другая. А рядом альбом для фото. Усмехаюсь сквозь дрожь. Как это на него похоже. Мы живем в двадцать первом веке, в мире технологий, смартфонов всяких. А он хранит альбомы.        Переворачиваю первую страницу и чуть не давлюсь слезами. На фото — я, смеющийся так, что ямочки на щеках видны отчетливее обычного. Под носом — пятно зеленки, потрескавшиеся губы, но я счастлив. Я не смотрю в камеру, я даже не знаю, что меня фотографируют. Просто живу моментом.        Под фото — тоненький лист бумаги с надписью: «есть в году одна проблема, август — это ты».        Это тот самый момент. Та секунда, когда я впервые узнал, что он умеет быть заботливым, когда я впервые что-то понял…        Не выдерживаю и затягиваюсь. Я врал, когда говорил, что пропагандирую здоровый образ жизни. Я перестал курить, когда начал встречаться с Варей. Думал, так будет лучше, так мы всегда будем вместе. Потом только осознал, что от этого ничего не зависело.        Я перестал курить, когда впервые полюбил человека.        Начал снова, когда признался себе, что люблю другого.        В голову почему-то приходит мысль о том, что этой электронки когда-то касались губы Феди, и я непроизвольно улыбаюсь собственной наивности и перелистываю еще одну страницу. Я спящий, замотанный в одеяло практически с головой, со смешно вздернутым носом. И подпись: «кружит голову твой бесконечный аромат. нету повода, но встретить тебя был бы рад».        Из страницы в страницу — снова я, я, я… Смешные надписи строчками из песен. И смотря на все это, мне хочется плакать то ли от счастья, то ли от боли. Кажется, что я сошел с ума. Или умер, и это — мой рай.        Очередная затяжка, и мой громкий кашель смешивается с трелью телефонного звонка.        — Ало, — хрипло произношу я, пытаясь параллельно избавиться от кома в груди.        — Привет, Егор, можешь приехать? — Макар звучит взволнованным.        — Что-то случилось?        — Увидишь, — отзывается друг и бросает трубку.        Тон, которым Макар со мной разговаривал, меня напрягает, и поэтому уже через двадцать минут я стою перед дверью его квартиры.        — Проходи, — Макар усмехается при виде меня.        — Что у тебя случилось? Ты звучал взволнованным, — спрашиваю я, скидывая ботинки и проходя вглубь квартиры.        — Ты будешь смеяться, но это чудо у меня с самого утра сидит. Пришел и просит ночлега на пару дней, — друг уже в открытую смеется и распахивает дверь в гостинную.        И тут я вижу его. Федя растрепан и смахивает на домового. Под глазами у него залегли темные круги, символизирующие похмелье и усталость. Он сидит, скрючившись над столом, и старается на меня не смотреть.        — Какого хера, Федь? — только и могу выговорить я. — Зачем ты съебал?        — Из-за тебя, — просто отзывается он, продолжая разглядывать столешницу.        Я окончательно теряю нить происходящего. Все-таки я схожу с ума… Или нет?        — Что ты имеешь в виду? Ты же написал, что завалил сессию, и тебя вытурят из универа! Я позвонил декану, он сказал, что у тебя пересдача. Поехали в общагу, а? — прошу я его, гипнотизируя умоляющим взглядом.        — Неа, — он мотает головой так сильно, что взъерошенные волосы буквально встают дыбом. — Я и пересдачу завалю.        — Да с чего ты взял? Если из-за меня, то я уйду на время, все, что угодно сделаю, — я не понимаю. Абсолютно ничего.        — Не уходи, — он снова трясет головой. — Не надо. Ты уже ушел на неделю, и я сошел с ума. Не надо больше… Не хочу, чтобы сердце снова разрывалось от волнения…        — Ты волновался из-за того, что я… ушел? — подхожу к нему ближе, так, что можно рукой дотронуться.        — Думал, ты вообще не вернешься. Ну, ты и не вернешься, после вчерашнего-то, — грустно подмечает Федя.        — Да о чем ты?! — я буквально кричу это вопрос, непроизвольно хватая его за руку. Парень впервые за наш разговор поднимает глаза, такие большие в этот момент, словно чайные блюдца.        — Я же вчера тебя в стенку впечатал. Бредни всякие нес… Ты не помнишь разве? А ты уйти грозился, — мне кажется, что я вижу на его ресницах едва заметные слезы. Или это и вправду так.        — А сегодня утром я увидел альбом, который ты оставил, и угрозы как-то забылись… — тихо шепчу, все еще не отпуская его ладонь. — Я не понимаю тебя, Федь, правда. То ты игнорируешь меня, то проявляешь нежность, то психуешь, материшь меня, а потом говоришь, то волнуешься. Сваливаешь, возвращаешься, фоткаешь меня исподтишка. Да кто ты блять такой? Каким ты хочешь для меня быть?        Он не дает мне договорить, тянет меня за руку, так, что я чуть не падаю на него, и целует. Его губы, мягкие и горячие, отдают персиком и зубной пастой. Мне нужна секунда, чтобы понять, что происходит, а потом я просто закрываю глаза.        — Вот таким я хочу для тебя быть, — он прерывается лишь на миг, чтобы шепнуть мне на ухо эту фразу, а потом снова и снова целует меня, глубже, яростнее, будто пытается что-то объяснить, рассказать через эти поцелуи. А я и не против…        — Кхм... кхехм, — я испуганно отпрыгиваю от Феди и ловлю смеющийся взгляд Макара. — Извините, что прерываю, но вам есть о чем поговорить без свидетелей…        — Поехали в общагу, — соглашаюсь я, смотря на парня. — Тебе еще к пересдаче готовиться.        — А тебе еще много надо узнать, — шепчет он и еще раз чмокает в щеку.        И мы приехали в общагу. И он рассказал все с самого начала. О том, как запал на мои ямочки и веснушки, о том, как не верил, что ненормальный, о том, как пытался подавить в себе чувства, игнорировал меня, делал больно нам обоим. О том, как испугался, когда увидел меня с Андреем.        О том, как радовался, когда узнал, что мы с Варей расстались.        О том, как боялся, что я ушел навсегда.        Как не мог готовиться к сессии без моего смеха рядом.        О фотографиях.        Об алкоголе.        Он говорил о любви и целовал, целовал. Бесконечное количество раз. Смеялся и целовал.        — Ты такой красивый, боже, — шепчу я в его губы и сам не верю, что сказал это. — Я так тебя… люблю…        Я не думал, что смогу сказать это когда-нибудь снова. Не думал, что смогу поверить сам себе.        Но результат на лицо. Я наконец верю, что люблю его.        И почему-то точно знаю, что это взаимно…