Поход

Тартария. Край зелени, край тайги, везде, где хватает взора. Лес сейчас вовсю цвел и пах. Тягучий таежный воздух увяз в смоле елей и сосен, принял в себя их хвою, и укутал поляны и рощицы. Стояла середина лета, и лазурное небо приветливо улыбалось всему живому, утопая в такой же голубой реке. Деревня стоит на берегу реки, из десятка домов и пристани с гладкими лодками. За крепким столом в деревянной избушке двое человек. Мальчик-урсус, раскрыв рот, слушал худого оборванца. Под войлочной курткой с красным ромбом на спине проглядывалась мешковатая роба. В глазах его огонь, лишь ярче пылавший на холмах заостренных скул и лесах щетины, а солнечные зайчики прыгали по черной волчьей шерсти. Каторжанин вещал о прекрасных, светлых мечтах. Он обещал мальчику построить на месте этих избенок огромный город, сделать леса дорогами, а полянки — полями. Земля раскроет свои недра перед чудо-городом, и деревенька станет центром всей Сибири. А люди здесь будут жить по справедливости. Надо лишь встать на бой с капиталом, корнем всех бед человеческих. Мальчик не по детски серьезно слушает изможденного каторжника. «Пролетарий», «Класс», «Революция» — он будто всю жизнь произносил эти слова. Внезапно дверь с треском слетела с петель, и в комнатку, освещенную ручейком света, врываются люди в черных мундирах с золочеными погонами. Лица каждого скрыты в пышных усах и высоких меховых шапках с двуглавым орлом. Каторжанин медленно повернулся, и бросил на них равнодушный взгляд. — Вон из избы, малец. — Пробасила главная шапка. Мальчик послушно вышел, и растерянно сел на скамеечку у корыта. За ним вышли солдаты, вытолкнули оборванца под руки. Другие же, судя по шуму и возне, перерывали их дом в попытках найти бегляцкие вещи. Но изможденный лишь задорно ухмыльнулся своим шапкам-палачам. Его погрузили в сани, запряженные большими черными скакунами, предварительно связав, и поехали прочь из деревни. Мужчина с надеждой и верой оглядел мальца, а когда сани поехали по дороге в лес, внезапно встал, и выпрямился. Слезы брызнули из юных глаз, смазывая фигуру пойманного революционера, делая его лишь сгоревшей спичкой в глазах мальчика. — Построим здесь Город Солнца! Обязательно построим! Ты только верь, Алеша, ты только верь… Каторжанин кричал срывающимся голосом, уносясь во тьму лесной чащи, взмахивая хвостом, помогая своему крику. Крик эхом раздается по деревне, повисает над ней. Из всей деревни лишь Алеша провожает мечтателя. Потом, долгими таежными ночами, он долго ворочался на печке, вспоминая огоньки желтых глаз, и его веру в будущее. Прошло десять лет. Уже не мальчик, но юноша стоял посреди тайги. Его светлая шерсть дыбится от жары и труда, а еще от опавших иголок. Отец, большой старый медведь в засаленной рубахе, прорубал дорогу в тайге, валя деревья и отшвыривая их с дороги голыми руками, изредка бросая к небу взгляд. — Папань. — Позвал его сын высоким голосом. — Я в армию еду. Маршал Василевский командует. Знаешь такого? — Не знаю, Алеша. — Грузно повернулся и ответил ему медведь. — Я это, в общем… Уезжаю уже, вот. — Смущенно, запинаясь, сказал Алеша. — Так что давай, папань, пока. Папаня оторвался от ели, оставив топор в стволе, и подошел к сыну. Тихо, нежно медведь обнял юношу, когтистыми лапами сминая его шинель. Слезы брызнули из подслеповатых глаз, копившиеся долгие годы одиночества и тоски. — Я как в армии послужу, так вернусь сразу. И дорогу твою дорублю. Город солнца нам построю. Ты, главное, верь, папаня, главное, верь… *** — Папаня… — Грустно протянул светловолосый парень с синевой в глазах и безбрежной тоской в голосе. Вокруг него пустошь. Темная, тянущаяся за горизонт. Ветер завывает над мертвой землей, треплет, взметая их облаками, шапки снега, и лица редких путников, которым не посчастливилось путешествовать по Казделю. Солнце было здесь бледным, и тепла его было мало, так что оазисы леса были кострами жизни в этой суровой земле. И затухали эти костры, по иронии, в войнах ее рогатых жителей, и превращаясь сначала в угольки, а потом и в пепел. Один из костров сейчас горел на угольно-черном холмике, разгоняя ночную тьму. Светловолосый урсус старался согреться от его слабого пламени, проклиная комбата, повесившего на него сегодняшний караул. Мобильная база виднелась вдали темным, смутно различимым, но не оттого не менее манящим силуэтом. Что могло понадобиться здесь чужаку? Уроженцу пусть и сурового, но справедливого к человеку Урсуса, таящего в своих недрах как в сокровищнице несметные богатства и жизнь, и оттого похожего на своенравную красавицу? После имперских краев, раскрашенных множеством красок, смешанных с черным, Каздель смотрелся тоскливо. Черные земли, просто черные земли, даже не черноземы. Вот и парень не мог ответить на этот вопрос, вновь и вновь пытаясь это сделать. Товарищ маршал говорил: «Мы готовимся к переломному часу. Часу революции. И ее воины должны быть сыты, вооружены, и закалены. Но Родина отвергла нас, и кормиться мы можем лишь здесь». А комбат твердил, что товарищу маршалу виднее. Но вместо того, чтобы помогать людям, и зажигать их души красным светом, они вели бесконечные войны с рогатыми варлордами, и с самими собой. Вопросы по типу «Стоит ли насаждать местным социализм?» или «Стоит ли вести дипломатию с жестокими сарказийскими военачальниками?» возникали регулярно, и стали обыденностью. Василевский был вынужден делать выбор, каким бы тяжелым он не был, а его армия — выбор принимать. Это ни капельки не было похоже на строительство Города Солнца. Да даже на простую борьбу за справедливость: Красный маршал под молчаливый ропот солдат объявил себя одним из варлордов данных земель, заставив сарказ признать себя силой оружия. И те войны, что они вели, это же был, по сути, передел территорий и грабеж побежденных. Хотя, конечно, Красная армия бесспорно была лучше многих безумных военачальников, бросающих в костер вечной войны все свои силы. Василевский помогал простым каздельцам по мере возможности, восстанавливая разрушенные вечными войнами селения. Алексей думал об этом в караулах, греясь у костра или лежа в койке в темном бараке. Он надеялся, что товарищ Маршал знает, что делает, но сомнения все равно регулярно грызли его. В каждом отблеске костра ему виделись огни чудо-города, покинутые селения от грусти и поражения жестокостью населялись жителями, такими же суровыми, но добрыми, как и его земляки. Но все это неизменно исчезало. Справедливости ради, они действительно были революционерами. Одна из прорвы гражданских войн в Боливаре не обошлась без их участия. В тот раз они прекрасно себя показали, утерев нос буржуазным мерзавцам из Колумбии, считающих весь мир лишь шахматной доской, а страны на ней — своими пешками. Режим, поддержанный ими, долго не продержался, сметенный ордой орлов в зеленых беретах, пришедших после их ухода, но это лишь возожгло пламя их решимости. — Пост «Устюг», прием. — Внезапно вырвала его из мыслей включившаяся рация. — Пост «Устюг» на связи, «Александрова» слышу, прием. — Не задумываясь, ответил парень в приемник. — Время кормежки пришло, приказ — идти в столовую, прием. Блондин улыбнулся. Это значило: «Время смены караула, можно возвращаться на базу». Один из самых его любимых приказов, наряду с «Помочь гражданским», «Заступить на фабричную смену», и, конечно же, «Отбой». — Вас понял, «Александров». Аппетит нагулял. Направляюсь в столовую, прием. — Вас понял, «Устюг», отправил к вам голодаря, прием. — Вас понял, «Александров», прием. Парень живо затушил костер, и приступил к сбору вещей. Пусть их борьбе не было видно конца, такие простые радости, как возвращение в тепло и уют, ясное небо над пустошами или красивый вид с караульного поста, придавали ему сил идти дальше. Все эти мелочи складывались и умножались, вместе с нередкими известиями о победах и их празднованием придавая ему сил. Вот так Алексей и жил многие годы после ухода из дома и присоединения к мятежу Василевского. То падая, то вставая, то теряя веру в будущее, то с четким намерением прямо здесь, в этой мертвой земле строить обещанный город. Об общем положении дел он знал лишь то, что они — Красная армия, и что они сильнее всех. Этого сибиряку было достаточно. Начало светать. Антрацитовое небо прорезалось бледно-желтой полоской. Камни, песок, глина — все начало потихоньку оттаивать от тьмы и холода, становясь все различимее. Каздельский мороз нехотя отступал, а его позиции занимали солнечные зайчики, прыгавшие по полуиссохшим лужам и блестящим скалам ориджиниума. — Пост «Устюг»… — Внезапно вновь трескнула рация. — А, плевать. Леха, дуй скорее к нам. — А что, Вечный, такое? — Спросил парень у своего командира с необычной кличкой, закидывая рюкзак на спину. — Новость есть. Наши в Лунгмене на выборы идут.