Терпение и труд с ума тебя сведут.

Мужчина смотрел на висящее тело немца, щурясь, ловля омерзение к этому мешку с костями, кишками и дерьмом. В воздухе будто застыл немой вопрос "Как же так вышло?". Они знали, что будет все именно так. Но хотели верить, что будет по другому. Прапорщик верил, а офицер смирился, даже не сопротивлялся судьбе. Не сопротивлялся даже когда окружали солдаты, подставили стволы к голове, а после заключили конечности в металл. Они молчали уже несколько часов, им незачем было говорить друг с другом. Больше от нациста информацию доставать не надо было. А ругать его, осуждать за ту ужасную раскрывшуюся правду…имело ли это смысл? Герман ни за что не будет сожалеть. Он был абсолютно трезв разумом во время того, как выпускал свинец в очередного человека. И сейчас он был в сознании, но никакого сожаления или раскаяния в его глазах не было. В его зрачках вообще ничего не было. Пытки буквально сломали в нем все, что было в том, оставив лишь глубокую пустоту, в которую, кажется, даже сам Максимилиан падал. Он прекрасно помнил ночь с тремя солдатами, что ненавидели немца до, брызжащего слюной, криком. И били они со всей ненавистью, яростью, агрессией. Но даже тогда тот не сопротивлялся. Заслужил всю боль, страдания. И абсолютно осознавал свою виновность, но никак не собирался извиняться. Впрочем, от него этого в этом не нуждались. А потом его не трогали. Вообще. Не кормили, не поили, не навещали. Время сломало больной разум, словно тот жалкое хрупкое стекло. Он потерял счёт времени, дней, месяцев, годов. Все текло так медленно и одновременно быстро. Тяжёлое молчание прервал русский, что покачав головой, поднял взгляд на бывшего любовника. — А помнишь наш первый раз? — это был как риторический вопрос, мужчина знал, что ему не дадут ответа, но… — Помню. — прохрипел немец, глотая воздух и слюну. — Ты тогда так брыкался, боялся, а я даже не знал что делать. Ты был моим первым мужчиной. А я вообще твоим первым… — с некой тоской произнес Максим, грустно улыбаясь и понимая, что такую реакцию подавать ему нельзя. Вне зависимости от прошлого, он враг. С врагами не любезничают. Но…немного то можно? — Ты все вел себя как то… отстраненно от меня. Будто, даже не любил и воспринимал как пса цепного. А после, это оказалось правдой. — поднявшись со стула, с горечью сказал Дед. Мелькнула ярость и осознание того, что его использовали. Агрессия. Удар попал в чужой живот, заставляя немца немного согнуться, выпуская из-за рта кровь. — Я люблю тебя. Люблю от кончиков пальцев до конца ушек. Люблю, как теплое лето, как близких и друзей… — шепотом пролепетал Герман, облизывая пересохшие губы и слизывая кровь. Внутри Максимилиана будто все сжалось. Это были его слова. Он их говорил любовнику, когда тот лежал на его груди и они вместе курили одну и ту же сигарету. Но тогда он молчал. Никак не реагировал. — Люблю, как теплый обед после тяжёлого дня. Как приятный вечер, проведённый с тобой вместе. — закончил фразу Максим, улыбаясь уже как то по доброму, кажется, раскалывая лёд на своем сердце. Но…разум сильнее. Он все ещё осознавал, что тот остаётся врагом. Ещё один удар. В то же место. — Я не смогу тебя простить. Так прости же ты меня! — отчаянно вскрикнул тот, нанося ещё увечья, один за другим, пока тело вновь безжизненно не повисло на цепях. — Я прощаю тебя. — кратко отрезал Гера, закрывая глаза и вдыхая подвальный воздух. — А помнишь, ты обещал, что когда закончится война, — мы вместе съездим на твою дачу? — тот поднял глаза на прапорщика, в которых, кажется, мелькнула жизнь. Дед откровенно застыл на месте. Помнил ведь. А теперь то это лишь слова. Он не мог же взять и забрать к себе на дачу тушку нациста? Или мог…? Почесав щетину, он задумался на секунду, а после все же решился. Решился дать шанс. Исхудавшая шея подняла голову вверх и воспалённые глаза, казавшиеся большими рубинами на просвечивающем солнечные лучи лице, пристально уставились в глаза напротив. но Дед отвёл мутные глаза. Лишь на мгновенье пересеклись их взгляды. Герман смотрел с вызовом русскому. В его мрачных мыслях были только мерзкие слова, которые тот был готов высказать без капли сомнения. Но толика здравого смысла сказала: « — ситуация не на твоей стороне.». Хоть офицер всегда подавлял разум, действуя по ранее полученному опыту, сейчас он прислушался к голосу в голове. И потому продолжил молча глазеть на Макса, пока тот не отцепил руки. Удивительно, но пальцы стало меньше ломить, хоть и после вырывания когтей он не мог успокоиться ни на секунду, ведь нервы ныли и импульс боли, стоило тому шевельнуть ладонью, раздавались по всему жалкому телу. Русский обнял Хмурого, не давая тому упасть, а после помог встать на ноги, что давалось нацисту ужасно тяжело. Разминать конечности пришлось очень долго, но и этого было мало. Однако, времени было ещё меньше. Максим медленно открыл металлическую дверь, выглядывая и смотря, что бы никого не было. Были слышны вдалеке шаги, но по коридору действительно никто не ходил. Было уже весьма поздно и большая часть солдат и прочего сброда разошлась по домам или в штаб. Накрыв Германа своим кителем, дабы тот не щеголял голым, тот взял тушку на руки и потащил его с подавала. По пути тот встретил одного юного солдата, но парень ничего не сказал, увидя несущей труп (по его мнению), и лишь кивнул. Охранники у ворот промолчали и отдали честь прапорщику. На улице было холодно, конец осени. Даже голая земля покрылась инеем, а грузные, темные тучи закрыли серое небо. Спеша, русский закинул Германа в свою машину на переднее кресло, а сам сел рядом, у руля. Холодно. Ужасно холодно. Нацист сжимался, царапал руки и дрожал. Холодно, но... Не так холодно, как когда руки солдат прикоснулись к оголенному телу пленного. Не так холодно, как та бутылка, что после заставит кричать, биться и молить о пощаде. Не так холодно, как взгляд Деда, когда тот наблюдал за насилием над "возлюбленным". Воспоминания больно ударили в висок и голова закружилась, а взгляд бешено забегал в поисках чего-то теплого. Лишь бы спрятаться. Лишь бы забыть об пережитом. Забыть. Навсегда. Голубоглазый сразу заметил чужие движения и поднес широкую ладонь к грязным, слипшимся от пота и крови, волосам. Потрепав локоны, тот опустил руку, оглаживая чужую щеку и шею, а после почувствовал, как его конечность обхватывают и прижимают к ледяной щеке. Макс увозил немца на собственную дачу, как и обещал. По крайней мере, Герман надеялся на это. Может ведь быть, что не на дачу? Может! Может, бывший любовник прихлопнет жалкого эсэсовца аки муху, да ещё и размажет гнилостные органы и литры крови по снегу, усмехаясь при этом. Герман моргнул и подумал, что, может, его фантазии о том, как с ним предположительно разделается прапорщик — это его собственные фантазии и он непремено воплотил бы их в жизнь?.. Уже неважно. В любом случае он никогда не вздохнёт спокойно от лицезрения чужих страданий. Дед пойдёт на что угодно, только чтобы это не свершилось вновь.