falling

      I. i'm in my bed and you're not here       Раннее утро целовало подошвы его поношенных сапог липким холодным туманом, пробиралось под рукава короткой куртки. Он не знал, как и зачем пришел сюда, но вид утренних улочек, тронутых рваной белесой марлей обрушившихся наземь облаков, по-странному успокаивал. Он не знал, сколько уже сидит на одинокой лавочке на самой окраине досыпающего последние часы города, но холод и зияющая пустота в груди не пугали его. Он не знал ничего, кажется, что и собственного имени тоже.       В голове удивительно пусто, будто метлой вымело вместе с сором и суетливые эмоции, будто разом распались в прах его неспокойные воспоминания, будто само сердце на мгновение заледенело, и вся его жизнь вспорхнула с уст вместе с размеренным выдохом и растворилась в рассветной дымке. На границе осознанности он лениво рассуждал, что должен быть в ужасе, фантомное чувство трагичной развязки назойливо зудело в районе сердца, но он не ощущал опасности. Воздух сгустился, тяжелой пеленой оседая в легких, и на какое-то время стало тяжелее дышать. Непреодолимо клонило в сон, но он не чувствовал, что устал. Тело подводило его так же, как подводил разум.       Но кто он? Что делает здесь?       В его поблекших воспоминаниях — лишь устремленные ввысь свободолюбивые мельницы, травяной привкус горьких одуванчиков на языке и мелодичный смех. Где-то там, далеко-далеко, среди бескрайних душистых полей, среди могучих лесов и отвесных скал он ощущал, как ласковый ветер треплет его по волосам, а неведомый бог, такой же легкий, должно быть, и ласковый, благоволит его размеренной жизни. Он помнил себя мальчишкой, резвящимся в диких травах. Больше он не помнил ничего.       Что-то в воздухе неведомо зазвенело — он скорее понял это, чем услышал. Что-то менялось: холодная пустая неподвижность вокруг него вдруг ожила, задрожал убаюкивающий туман, и сквозь него, прорубаясь стрелой сквозь водяную завесу, выбежал косматый пес, уставился на него и громко гаркнул, подлетая к его ногам и радостно разметая хвостом дорожную пыль. Рука сама потянулась к голове пса и ласково коснулась загривка, когда из тумана выплыла еще одна фигура и он услышал взволнованный девичий вскрик.       — Тома!..       Он поднял голову, но ни единой искры узнавания не вспыхнуло в его глазах. Девушка остановилась подле него, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и ее тронутое тревогой лицо на беспощадно короткое мгновение высветило в его затуманенном разуме образ чего-то знакомого и радостного, но он не успел ухватиться за него, и отблеск воспоминания потух столь же стремительно, сколь и появился.       — Наконец-то мы нашли тебя! — нескрываемое облегчение хрипотцой отдавалось в ее звонком голосе. — Ты так внезапно исчез, и…       Она осеклась, напоровшись на его взгляд, и ей не потребовалось ни секунды боле, чтобы понять. Она побледнела и отступила на шаг, в ужасе прикрывая ладонью рот.       Утро встретило Аято сладкой негой во всем теле и фантомными воспоминаниями о чужом тепле под боком. Одеяла сохранили для него легкий шлейф травяного мыла и сладостей, что подавали к вечернему чаю. Мужчина сладко потянулся, разминая затекшие за ночь плечи, пошарил рукой рядом с собой и, обнаружив лишь скомканную на простыни пустоту, разочарованно выдохнул. Он привык вставать рано, но постельное белье в поместье слуги, должно быть, выстирывали со смесью лаванды и мяты, поэтому сегодня он разомкнул глаза лишь когда солнце уже было достаточно высоко, чтобы заглянуть в комнату. Или виной всему было необычайное вечернее происшествие, от одной мысли о котором сердце заходилось в стремительном танце, а на губах расцветала скупая стыдливая улыбка, и Аято вновь чувствовал себя беззаботным мальчишкой. Непозволительная, но такая желанная роскошь для человека его возраста и статуса.       И все же опустевшая постель селила в нем неприятные и тревожные мысли. Аято было попытался отмахнуться от них, как от назойливых мух, но те не желали исчезать. Мужчина закрыл глаза и прислушался. Поместье, обычно тихое и беззвучное, гудело: по коридорам носились слуги, шелестом оседали на перегородках их негромкие судачества, но Аято не мог различить предмета обсуждения. Последний раз, когда он ощущал подобную атмосферу, случился почти десятилетие назад, и от одной только мысли об этом всё нутро болезненно сжалось. Десять лет назад в нем умер беззаботный мальчишка, и это не тот опыт, который Аято бы пожелал своим детям.       Насилу преодолевая подступившую вдруг тошноту, он поднялся, с сожалением разрывая остатки ночного тепла, накинул в спешке сброшенные прошлым вечером одеяния и покинул свои покои. Ему было страшно идти по особняку: он чувствовал, что снова оказался в детстве, когда высокие стены казались холодными великанами, а весь дом — ловушкой-лабиринтом, в самом сердце которого его ждала чужая боль и смерть. Аято давно не был ребенком и, наверное, именно поэтому явственно ощущал, что что-то произошло.       Слуги, завидев его, тотчас замолкали и беззвучно расступались, бросая на него испуганные взгляды, точно он специально пришел по их головы. С каждой секундой тревога ширилась, поглощая другие эмоции и способность трезво мыслить, но Аято отчаянно не понимал, что такого чудовищного могло произойти за ночь. Воспоминания об оставленной постели и чужом запахе на свежем белье никак не располагали к трагичной развязке, но все же мужчина слишком хорошо помнил, как хрупка человеческая жизнь и как глухи эти стены к чужому горю. Едва ли в поместье что-то угрожало его семье, но все же!.. Все же!..       — Где Аяка и Тома? — спросил он у почтенно замершей и у стены прислужницы, но получилось, видимо, так встревоженно и агрессивно, что та побледнела, ойкнула и ответила едва-едва слышимо:       — Они на террасе, господин комиссар.       Интонационно предполагалось какое-то продолжение, но девушка не проронила больше ни слова, лишь сильнее вцепилась в собственный фартук и опустила глаза.       По крайней мере, думал Аято, они оба живы, и эта мысль немного его успокоила. Будучи главой одной из самых влиятельных организаций в стране, он мог решить любую проблему, кроме смерти.       Тома и Аяка действительно нашлись на крытой террасе. Завидев взлохмаченную светлую макушку, Аято невольно заулыбался, тепло волной прокатилось у него в сердце, на мгновение перебивая тревогу, и он шагнул к ним навстречу. Услышав его приближение, Аяка вдруг вскинулась и вскочила на ноги, обернулась к нему и неожиданно загородила дорогу, не давая приблизиться к Томе. Тот лишь удивленно обернулся и замер, с интересом рассматривая сиблингов Камисато.       — Что происходит?       Аяка смотрела на брата с отчаянием и непонятным страхом, но так решительно, что Аято невольно отступил от нее на полшага. Никогда раньше он не видел на ее лице таких эмоций. Вопрос заставил ее как будто сжаться. Девушка невольно обхватила себя руками и поджала губы, нервно сглотнула, точно решаясь на что-то, но мгновением раньше, чем она начала говорить, Аято понял, и сердце его с глухим треском провалилось вниз.       Тома смотрел на него с легким благоговейным страхом, как смотрел всегда, начиная с самого первого дня их долгого знакомства, но никогда — так. Потерянно, чуть загнанно. Тома смотрел на него словно впервые, разглядывал немного стыдливо, рассеянно, как будто не было десяти лет совместной работы, не было редких, но оттого душевных семейных вечеров, не было, в конце концов, прошлой ночи. Тома смотрел на него и видел незнакомца. Что-то неведомое и темное, должно быть, промелькнуло на его лице, отчего Тома передернул плечами и поспешил отвести взгляд. Взгляд его беспокойно забегал, правая рука по привычке метнулась к поясу. Тома всегда невольно проводил пальцами по пульсирующему жаром самоцвету Глаза Бога, когда тревожился, но… Аято проследил за его рукой.       Аяка хотела было ответить, но не проронила ни звука. Аято вдруг понял, что она напугана, пожалуй, что даже сильнее, чем он. Одна только мысль о произошедшем вгоняла ее в ступор. Аяка сильная и собранная молодая девушка, но едва ли она могла бы справиться с чем-то таким. Аято думал, что он готов, но как же сильно он ошибался на свой счет.       Их самый близкий, самый дорогой и любимый человек потерял Глаз Бога и забыл их.       Аято в защитном жесте притянул к себе сестру и отвел чуть в сторону. Она вцепилась в его руки необычайно крепко, и он услышал, как она задушила в себе всхлип, но он бы не стал винить ее в несдержанности, реши она открыто разрыдаться. Он и сам был близок к тому, чтобы сорваться.       — Как это произошло? — тихо спросил он.       — Я не знаю, — прошептала в ответ Аяка, кусая губы. — Меня разбудили рано утром слуги, сказали, что Тома исчез, что обыскали весь особняк, но не нашли его. А ты сам знаешь, что недавно произошло.       Девушка шумно выдохнула и попыталась взять себя в руки. Она отстранилась, прикрываясь веером, но Аято успел выхватить взглядом, как блеснули на утреннем солнце жемчужинки слез в уголках ее глаз. Мужчина поднял глаза на Тому, но тот старательно не смотрел в их сторону и все еще пытался куда-то деть руки. Всего одна деталь исчезла из его облика, и весь он словно посыпался, пошел трещинами.       — Его в городе нашли, — продолжила девушка уже более собранно и деланно безразлично, невольно подражая брату, словно это могло успокоить их обоих. — Уже без Глаза Бога. Он сидел и смотрел на море. Когда я увидела его, — ее голос невольно дрогнул, — он спросил, кто я. Понимаешь?       Она подняла на него глаза, и Аято захлебнулся в ее отчаянии.       — Он забыл и меня, и тебя, и вообще всё, чем жил здесь. И я не знаю, чем ему помочь.       Кто-то из слуг предложил Томе чай, и тот принял кружку со слегка рассеянной, но доброй улыбкой. Кажется, целую вечность назад он уже сидел здесь, в той же позе и с той же улыбкой. Тогда Аято впервые увидел его лично, открытого, доброжелательного, такого непохожего на всех его старых знакомых.       — Он ранен? — Аято едва нашелся с вопросом.       — Нет. Ничего такого.       Аяка не говорит, но мужчина слышит продолжение ее мысли и невольно хмурится. Не похоже, что Глаз Бога был отнят силой, но Аято отчаянно не хочет об этом думать. Сейчас гораздо важнее понять, могут ли они что-то сделать для него.       — Нельзя оставлять всё вот так, — Аяка уловила его настроение.       Аято невольно обернулся к ней:       — Конечно, он может остаться! Я бы не посмел оставить его в таком состоянии.       Но Аяка лишь покачала головой и внимательно и строго посмотрела на него, и на короткое мгновение он узнал этот материнский взгляд.       Когда они возвращаются к Томе, тот беспомощно смотрит на них, и Аято душит в себе порыв растрепать его волосы, как раньше. Как раньше уже не будет. Он знал это еще прошлым вечером, когда чужая тень проскользнула в его покои, но никогда бы не мог подумать, что причиной тому станет не сбивчивое признание и разделенная на двоих тайна, а бессмысленная борьба их государыни с внутренними врагами.       — Вы, должно быть, господин Камисато Аято, — начал Тома, стыдливо смотря на него. — Госпожа Аяка вкратце рассказала мне, что… — он осекся, но продолжил, — что произошло. Простите, что я не могу Вас вспомнить.       Под конец его голос совсем стих, как будто что-то изнутри подсказывало ему, как нелепо звучит это извинение. Он не должен извиняться за такое, но ничего не может с собой поделать. Аято надеялся, что по его лицу ничего не получится прочитать, но вид такого потерянного и смятенного Томы оставлял в его сердце кровоточащие раны. Ему было больно видеть его таким, но вместе с тем мужчина ощущал, как едкое, ядовитое чувство обиды заползает внутрь, комкается змеей в груди. Искоса он глянул на Аяку, запоздало понимая, что она и понятия не имеет, о чем на самом деле позабыл Тома. На мгновение Аято и сам хочет потерять воспоминания, лишь бы не плавиться медленно в котле собственных низменных чувств.       — Тебе не за что просить прощения, — наконец ответил Аято, отведя взгляд. Он не хотел, чтобы слова были такими холодными, что даже Аяка незаметно пихнула его локтем. — Это могло бы произойти с любым из нас.       Тома криво улыбнулся.       — Госпожа Аяка сказала, что я жил здесь и что мы знаем друг друга много лет. Есть вещи, которые я не понимаю, но… — молодой мужчина поджал губы, собираясь с мыслями. — Сейчас я едва ли смогу оказаться вам полезен, поэтому пойму, если вы попросите меня уйти.       Прежде чем он смог найти ответ, Аяка выступила вперед и заполошно воскликнула:       — Кто сказал тебе такую глупость?! — Ее глаза пылали праведным гневом. — Ты же себя едва ли помнишь! Конечно, ты можешь остаться здесь, — и тут она произнесла то, на что Аято никогда бы не смог решиться, — как гость и как друг.       Формальная стена разницы в статусах рухнула между ними, но Аято чувствовал, как она сменяется другой, более массивной и высокой. Тома перехватил его взгляд и стушевался, и мужчина одернул себя. Сейчас им следует убедиться, что с ним всё в порядке, а потом он разберется во всем. Обязательно разберется.