мы как трепетные птицы

      Юля следит за мной как гестапо. Таращится так внимательно-испытывающе, будто стоит мне хоть одной мышцой дернуть, как она тут же потеряет терпение. И действительно — как только жутко горькая и жутко вонючая финнская водка падает вниз по моему пищеводу, я незамедлительно морщусь, кажется, всем телом и шиплю, на что Юля громко хохочет и хлопает в ладоши.       — Я до конца не верила, что ты это сделаешь! До конца! — и смеется, тонкокостной ручонкой тряся меня за плечо. Я все еще кривлюсь — во рту ужасный привкус спирта, в носу щиплет, глаза слезятся… Совсем не то, что самогон из родных деревень. Впрочем, я и им никогда не баловалась.       Я вообще алкоголем не балуюсь — так, коньячок бахнуть в один глоток, чтобы разогреть горло перед выступлением. Это все Юля, башка дурная!       — Я ненавижу тебя, Волкова! — хрипло выдавливаю и кашляю. — Даже закусить нечем.       — Нормально-нормально, теперь ты как настоящая финнка — водяру без закуси хлебнула и голышом пошла по снегу до сауны!       Юля всё хихикала, утирая слезы с уголков глаз. Ее худое лицо разрумянилось, не то от веселья, не то от собственной приконченной пару минут назад хельсинской водки. В Финляндии алкоголь можно с 18, но когда ты знаменитость, разница в два года не так бросается в глаза местным властям. Ваня пообещал не рассказывать родителям, а Юля так умоляла попробовать местную водку — только чтобы убедиться, что она ничем не хуже нашей. Да и вообще, побунтовать хотела. Никто из нас не мог отказать Юле.       А если попытаешься, она перехватит разговор и начнет гнуть свою линию, так что мы с Ваней перестали даже пробовать.       — Давай еще одну.       — Ни за что!       — За меня, за мамочку, за папочку?       — Ой, за тебя точно нет!       Юля ахает и выпячивает нижнюю губу, глупо хлопая ресницами.       — После всего что между нами было, ты за меня даже не бухнешь? Ну, Катина, ну сучка.       — А что между нами было? — невинно интересуюсь я, а сама вспоминаю наши поцелуи — на сцене, конечно. Впрочем, Юля уже и не помнит, как в номере отеле спьяну впилась в мою шею губами и оставила огромный синий засос.       А я вот помню. И чересчур часто вспоминаю, блин.       — Между нами сейчас будет третья мировая, понятно? — грубит Юля, но в трясущихся губах я безошибочно считываю еле сдерживаемую улыбку. — За маму хоть выпей, неблагодарное рыжее существо.       — За мамочку могу, — мне тоже смешно, потому что Юля похожа на объевшегося яблоками ежа: растрепанные колючки черных волос и надутые в ненастоящей обиде щеки.       Ее ладонь где-то под копной моих волос, щекочет затылок, из-за чего мое тело немного мурашит, но, кажется, она не замечает, как я напрягаюсь всякий раз, стоит ей неосторожно скользнуть ладонью пониже. Мне пора бы привыкнуть к ее прикосновениям, к тому, что Волкова ужасно тактильная; а мне раз от раза лишь хочется вскочить и спрятаться куда-нибудь, чтобы успокоиться.       Вдох-выдох. Юля прижимается ко мне боком и подсовывает под нос свеженалитую рюмку хельсинской випки. Когда только успела, бестия?       — Ну раз можешь, давай. Раз, два, хо-о-оп, — она подносит рюмку к моим губам и мне ничего не остается кроме как подчиниться ей и запрокинуть голову, вливая в себя новую порцию водки, — пошла, пошла, родимая. Ура-а, да ты ж моя умница.       — Фу, блять, гадость, — не успев проглотить, меня шибануло как током! Глаза заслезились настолько, что я почувствовала, как с щек падают горячие слезы прямо на голые ноги. — Они что, ртуть туда добавляют?       — А хуй поймешь этих эуропейцев, — со смешным акцентом отвечает Юля, хватает бутылку и прямо так, с горла и пьет. Сумасшедшая.       — Осторожно, — тут же реагирую, подстраиваясь под нее — мне так привычно. Перехватить бутылку, поддержать, беречь ее. Она же без тормозов, даже Ваня сказал — я на нее управу не найду, поэтому сегодня, Лен, давай сама.       Сама так сама. Мне несложно, что сегодня, что всегда. Даже… Приятно?       Мой ёжик-переросток тем временем улыбается по-детски довольной улыбкой, видя мои попытки остановить ее от медленного самоубийства этой ужасной водкой. Юля кривится, неспешно отнимает от губ горлышко, слизывает с губ капли и твердо ставит бутылку на стол.       — Хорошо. Ты права, это гадость. Но! — она поднимает указательный палец вверх, — Дорогая гадость, а на халяву что? правильно, на халяву и говно — сметана.       — При таких гонорарах мы могли попросить что-нибудь получше, — бурчу я. Внутри печет, будто я проглотила жидкий огонь. Наверняка потому, что мы пьем на голодный желудок.       Юля что-то тараторит про уважение местной культуры и сохранение русского духа, но я слушаю вполуха. Мне нравится класть голову на ее маленькое плечо, обвивать руками туловище и сцеплять руки в замок где-то чуть выше ее пояса. Талия у Юли тоненькая, живот плоский, она в целом вся, как веточка — изящная, стройная, очень красивая. Совсем не такая, как я. Ну и ладно. Юле, вроде бы, мои телеса нравятся.       Она гладит обвившую ее тело мою руку и прижимается щекой к макушке. Внезапно всё вокруг становится таким теплым-теплым, словно мы с Юлей закрылись в обогреваемом изнутри и снаружи коконе. Меня обвивает легким дурманом алкоголя, и я уснула бы под уютное сопением юлиного носа — опять простудилась, что ли, — пока Волкова не начинает вполголоса:       — Лен, скажи, тебе нравится все это?       По тону вроде ничего плохого, но серьезной Юлю все равно видеть непривычно. Может быть, ей финнская водка язык развязывает, а мысли делает сложнее. Иногда бывает такое, что нам хочется пофилософствовать наедине, или посекретничать о мальчиках и девочках, — в глубокие бесконечные ночи гастролей, когда обе устали, пьяны и осоловели после банкета, но чувствуем друг дружку особенно остро. Будто весь мир концентрируется в переплетении наших рук и ног.       Юля тормошит меня слегка по руке, думая, что я все-таки уснула. Я зеваю и переспрашиваю:       — Конкретнее?       — Ну, гастроли, например. Концерты. Мировая слава. Ты всегда этого хотела?       Я опять зеваю — не потому что меня утомляет разговор, скорее, из-за волн тепла и комфорта, исходящих от Юли.       — Я с детства обожаю музыку, так что, в любом случае связала бы с ней жизнь. Но блин, ясен фиг я не ожидала, что мы будем вот так греметь!       — И тебе нравится греметь?       — Немного страшно, иногда, но это очень круто, что нас слушают почти по всему свету. Но, знаешь, — я лукаво улыбаюсь, хоть Юля и не видит, — будь я одна, то есть сольной исполнительницей, мне было бы страшнее, — я тыкаю ее в живот и усмехаюсь, — ты вселяешь в меня уверенность.       — Ого, круто. Надо распечатать и повесить на стеночку дома: Катина признала, что без меня не справится.       — Какое же ты чмо, Юль. Тебе пытаются комплимент сделать, а ты вые…       — Я благодарю так, рыжий демон, — пальцы Юли игриво дергают кольца моих волос. — Я тоже бы без тебя ссалась, как ребенок. Особенно на японских концертах, там же просто пиздец происходит.       — Зато игрушки дарят прикольные.       Юля хихикает и замолкает. Мы обе долго молчим, но тишина не кажется неловкой — она осторожная и теплая, как одеяло. Через какое-то время я понимаю, что все-таки вот-вот усну. Комната плывет перед глазами, блеск на стекле бутылки водки превратился в смазанные огоньки желто-белого. Юля рассеянно гладит меня по голове и спине, будто намеренно убаюкивает, и я постепенно начинаю сползать с ее плеча на колени.       — Рыжуль, это тебя так с финнки развезло? — улыбается Юля, копошась в моих волосах пальчиками. Еще чуть-чуть, и замурлыкаю.       — Да я устала просто, — еле волочу языком, а Юлька смеется с моей белиберды. — Завтра опять, — зевок, — на концерт, потом другой город. Хочу хотя бы часочек подремать.       — На моих палках особо не подремлешь, — фыркает Юля.       Я и сама не замечаю, как оказываюсь у нее на ножках. Под теплыми спортивными штанами нащупываются не менее теплые, даже горячие мягкие ноги Юли, и зря она прибедняется — бедра у нее всегда были классные. Мне нравится на ней лежать.       — Нормально, — причмокнув, констатирую я и поудобнее устраиваюсь у нее на ногах, переместившись с бока на спину.       Мы смотрим друг на друга — сонно моргаем, улыбаемся подружка подружке снизу вверх, глаза в глаза. Мы часто обмениваемся взглядами: для сцены, для журналистов, или просто потому, что сказать хочется многое, а слов не находим. Да и не нужны они. Юля улыбается и проводит кончиками пальцев по моей щеке — будто перышком коснулась. Ее руки холодные из-за бутылки водки и пахнут спиртом и сигаретами, но подавить желание перехватить ее ладонь и прижать теснее к лицу оказывается тем еще трудом.       Я… Не знаю. Путаюсь в себе. С придуманным для нас образом страстно влюбленных школьниц, волей-неволей задумываешься, насколько размылись между нами-настоящими границы. Я бесспорно считала Юлю близким человеком, своей лучшей подругой, едва ли не сестрой, но — сестер же не целуют. Особенно так… Чувственно, так по-настоящему. И засосы на шее тоже не оставляют!       Она, к слову, задачу не облегчает. Ее дурацкая чрезмерная тактильность и желание поиграть с публикой слишком часто начало выливаться в неловкие ситуации. И дело даже не в поцелуях — фиг с ними. Но вот когда она так ласково гладит мое лицо, обнимает, — не для камер, наедине — или признается, что я важна ей и без меня ей было бы страшно, я не понимаю, как реагировать. Что делать. И делать ли.       Нравятся ли мне девушки? Не думаю.       А одна конкретная?       Юля наклоняется ко мне. Ее лицо близко, настолько, что темные прядки ее челки щекочут мой лоб. Я морщу нос и шутливо спрашиваю:       — Нос мне откусить хочешь, пока я сплю?       Юля хмыкает и действительно прикусывает мне кончик носа. От удивления я ойкаю и дергаюсь, а эта дура откидывается на спину и ржет.       — Падаль ты, Волкова! — обиженно ворчу, потирая укушенный нос.       На самом деле мне не больно, скорее обидно. Я рассчитывала не совсем на укус, и не совсем в нос. Может быть, чуть пониже.       — Не такая падаль, как эта водка! — восклицает Волкова. Она тянется к столику, где стоит бутылка, двигаясь осторожно, чтобы моя голова не скатилась с ее бедер. Мелкая и гибкая, как белка, она удачливо хватает водку и подмигивает мне.       — За меня.       Юля опрокидывает остатки водки, морщится, кашляет, но не сдается. Мы хохочем, пока ее глаза не наливаются слезами и она не вышвыривает бутылку на пол, обессиленно согнувшись вдвое и смеясь. Смеясь, смеясь, смеясь так заразительно и обезоруживающе прекрасно. И путаться в себе, внезапно, больше не имеет смысла.       — За тебя, — отвечаю сквозь смех, не в силах прекратить ею любоваться.