вторая сказка

привет, шин. доброе утро, может ночь или как там у тебя теперь. не знаю. я все не стираю твои вещи, многие из них выветрились, хоть твоего запаха от них я не чувствую, знаю что ты носил это. нормальные люди мало того, что стирают вещи, так они обычно их сдают куда то, где нужнее. прости, я не могу. не могу избавиться от того, что принадлежало тебе. ты наверное думаешь, вот дурак, да? а я не дурак, просто люблю тебя так сильно, что боюсь верить в твое отсутствие. ты знаешь, я каждый день хожу гараж, пытаюсь дочинить твой байк, но что то руки у меня совсем не с того места. все вечно падает, не подходят детали, боюсь поломать ещё больше. ты уж прости. кажется я извинился уже второй раз, руки трясутся и внутри все сдавливает, от этого и текст видишь какой — несобранный. я стал меньше есть. ты не пугайся, я буду в порядке, оклемаюсь. постараюсь пить больше воды там, может сухарики какие то кушать. в общем не пропаду. как забавно, мог же ты представить, что я буду сидеть вот так писать письмо тебе и ронять слезы на лист. чернила начинают размываться, вероятно ты не прочтёшь это. я все езжу на работу на том трамвае, каждый раз жду, как ты встретишь меня, схожу на остановку, выглядываю твою воронью проворную макушку — ее нигде не оказывается. там кипит чайник, побегу я уже, а то не дай бог кухня сгорит. этого мне ещё не хватало, скажи. надеюсь тебе тепло там, если что дома плед и твоя постель всегда застелена, приходи. *** в темноте сложно было разглядеть, но вакаса чувствовал, как его щеки касаются до боли родные губы, слегка искусанные, вредная привычка шиничиро. спадающие черные пряди щекочат лицо и его запах, он вновь слышит. вакаса не мог пошевелиться, но и не нужно было, шин целовал его и не требовал бешеной отдачи, только бы никуда не пропасть. в их постели тепло, как и писал имауши, она мягкая и чистая, какой он её и оставил. белые простыни, в них они путались при любой горячей ночи, в них же просыспали все будильники, в них же согревали друг друга в трудные дни. эти простыни помнили первый поцелуй, первое особенное прикосновение, первые слияния, нежные стоны, горячие слёзы, сонные бурчания, единые признания, столько воспоминаний таились здесь, что не сосчитать. сейчас же эти воспоминания метались в голове у обоих, притягивали тела ближе, шин никак не мог оторваться от родной груди, обводя каждую родинку, зацелововая так, будто упиться желал навсегда его кожей. его руки крепко сжимали плечи вакасы, не потому чтобы причинить боль, только чтобы держаться его, вдруг не оставить одного. шиничиро конечно знал правду, этот момент временный, когда вакаса проснется все исчезнет, потому он так надёжно его держит. как сильно он скучал, хотелось выть от того, что сейчас он к нему прикасается каждой частью своего тела. не в силах больше двигаться, он ложится, носом прижимаясь к шее вакасы, желая не лишать себя запаха родного дома. руки свои сплел туго с его, закрыл глаза, мечтал, чтобы его любовь никогда больше не проснулась от этого сна, однако он не мог позволить себе такого эгоизма. как бы сильно не любил, безусловно лучше будет, если вакаса все же пойдет дальше, отдаст его вещи и больше не напишет письма к небу. и пусть закроет гараж на замок, а ключ в единственном экземпляре выкинет в реку. это жестоко и больно, разрывающе на части. сможет ли вакаса сделать это? беспощадно глубокие и тяжёлые мысли лезли а голову шиничиро, с ними он и засыпал на груди своей любви. — я очень скучал за тобой, — вдруг прошептал имауши, очень очень тихо, так будто бы шепот мог услышать кто то ещё. — я писал тебе письма, хоть никуда их не отправлял, надеюсь, ты читал. в них было правда много слез, вероятно на вкус соленые они были. что за дурость? откуда тебе знать, ты же не ел бумагу. скажи, смешно, когда переживаешь, такой бред говоришь. я по себе это понял. знаешь, я каждую ночь засыпаю в твоей той бордовой кофте, ты так не растянул. мне уютно, — он все говорил и говорил, может шиничиро и спал, но точно запомнил где в далеке каждое слово. — на работе ко мне все стали так добры, но думаю это временно, главное пусть платят. кстати в основном деньги уходят на сигареты, что стал я больше курить, не уж то из-за твоего ухода? — усмехнулся слегка. — я хотел открыть ту банку варенья, но мы хотели вместе попробовать, отнесу лучше ее соседке. черт возьми, шиничиро, о чем я говорю, — вакаса издал плачь, короткий, дыхание сорвалось — он проснулся. в постели лежит один, ничьи руки его не держат, волосы не греют шею и плечи, он к нему не прижимается — его просто нет. и не было, был долгий сон, схожий с самой желанной и заветной мечтой на всем свете. по щекам скатывались реки слез, он привык к мокрому, горящему лицу, приподнялся и стянул с табуретки сигарету со спичками. табак на губах мог бы заменить его рот. дым обжигал горло, ерунда. вака встал с кровати и ушел на кухню, темноту пробивал один тонкий луч от фонаря, он включил радио негромко и сел на стул. рядом чашка с остывшим чаем. в нем нет сахара, шиничиро пил без. каким жалким он себя чувствовал, пускай пил тот же чай, пускай курил также много, ходил в его одежде — это все не вернёт ему шиничиро. ничего больше не сможет его вернуть. мысли не позволяли слезам прекратиться, казалось куда ещё можно плакать, сколько ночей он будет засыпать на насквозь мокрой подушке? сколько раз он будет засыпать наблюдая сказку с несчастливым концом? до самой смерти? только если в конце он будет ждать его там.