Последний вечер в Сумеру

Лиза, заходя непрошенной гостьей в его комнату, которая вот-вот и перестанет ею считаться, отчего-то не страшится больного рассудка человека, о котором слухи с объявления об его отчислении не затихают. Он, в свою очередь, не задает вопросов, покорно пропуская к девушку и дверь за ней затворяя, а после возвращаясь к себе за стол. Не спрашивая позволения, делает ее свидетельницей, как жадно пылесосит носом дорожки цветных специй — строго запрещенного в стенах здания, но популярного вне их развлечения. Дотторе не интересуется, какого черта даже тогда, когда юная отличница Минчи молча и уверенно формирует идеально ровную дорожку из чужих запасов сумерской дури, разом сметая ее левой ноздрёй, и, пошатываясь, отходит на безопасное расстояние к окну. Просто косо лыбится ей вслед, вскинув брови в качестве немой оценки. Окна здесь хоть и были плотно закрыты изнутри, но все же не могли безукоризненно блокировать проникновение удушающей сумерской вечерней духоты в помещение. Лиза прислонилась лбом к стеклянному барьеру, отделяющему ее от буйных —сегодня, почему-то, в особенности — раскаленных песков смертоубийственной пустыни. Вопреки ее смутной надежде, оно не оказалось прохладным, хотя в условиях, когда небесное светило безжалостно прожаривает всё, до чего дотягиваются его мощные лучи, это естественно. Отстраняясь от раздражающе теплой поверхности, девушка вальяжно ковыляет до кресла, по пути расстегивая три верхних пуговицы на рубашке из легкого сукна местного пошива. Да, пустынные жители знали толк в создании одежды, защищающей кожу от солнца, но и наделяя ее такими необходимыми здесь обдуваемостью и легкостью. И все же сейчас действовать приходилось по старинке — обмахивать шею отогнутым краем воротника, пусть и открываясь таким образом весьма неоднозначно. — За такое зрелище не страшно и быть отчисленным, — ехидно прилетает с другого края комнаты моментальная реакция. — Все думала, когда оценишь, — елейно через мягкую улыбку тянет Лиза, ленивой сытой кошкой расползаясь в кресле, а после закидывая ногу на ногу. И не прекращает движения. — Лизонька, не мучайтесь так. Дать вам веер? Дотторе упирается локтями в красное дерево, подбородком же — в сплетенные в замок руки. Обрамляет еще этой издевательской фамильярностью слова в его, казалось бы, безобидном и даже, гм, гостеприимном предложении. Минчи усмехается — знает она этих фонтейновских понаехавших пижонов. С их идеальной осанистой выправкой, вальяжными и раскованными телодвижениями, влажными интонациями в медовых голосах. У нее у самой на курсе пара таких кадров затесалось, один из них, вроде как, даже оказывает ей неоднозначные знаки внимания, переходя порой в настойчивые прилюдные ухаживания. Как и добрая половина Академии. Дотторе хоть и являлся самым что ни на есть фонтейновским джентельменом, был другим минимум по двум пунктам. Первый: он был старше земляков-одногодок Лизы. Не намного — они только начинают обучение здесь, а он, будучи на последней ступени и едва-едва не дотянув до профессорской, до завтрашнего заката вынужден покинуть стены Академии. Досрочный выпускник. Второй — это причина, почему дело обстоит так. Дотторе — сумасшедший, никак иначе не назовешь. Псих с большой буквы п. Безумец, решивший и посмевший бросить вызов богам. Но Лизе, опять же, ни капельки не страшно. Дотторе у нее, парадоксально, ужаса вообще не вызывал. Что конкретно она чувствовала, глядя на неудавшегося врача, сформулировать не получалось ни в устной, ни в мысленной форме, но это точно был не страх, ни его ответвления. — Это же не афродизиак был? — приходит в голову ей пошутить про это только сейчас, когда они оба, уморенные дозой и духотой, сверлят друг друга взглядами из противоположных углов комнаты. У специй бывает разные эффекты, да и их распространители — народец прегадкий, часто умалчивающий следствия употребления их товара. Какую конкретно и у кого брал для личного потребления этот гениальный наркоман — неизвестно. — Любой афродизиак — миф, — Дотторе откидывается на стуле, сонно хлопая глазами, а после расплывается в озорном оскале о возможности взять кого-то на слабо, — Ты что, не в курсе? Лиза хмурится, силясь сообразить, читала ли она нечто из этой сферы, но короткий мозговой штурм показывает, что нет. Она отрицательно качает головой. Дотторе почти разочарованно рычит. Видимо, пристыдить девчонку за ее невежество было его основным планом как развлечь себя в последний свой сумерский вечер. И он благополучно проваливается после такого спокойного признания импровизированным оппонентом неосведомлённости в теме. — Афродозиаков не существует, это все эффект плацебо, — он потягивается, неохотно и даже ленно принимаясь объяснять, — Можно создать препарат, ускоряющий кровоток, искусственно взывать тем самым возбуждение. Но нельзя создать то, после принятия чего переспать захотелось с первым попавшимся и до потери рассудка. — Ясно, получается, мы сами себе внушаем желание… — Лиза медленно моргает, почти томно улыбаясь, — А если я попробую создать какое-нибудь… Скажем, зелье, привораживающее конкретного человека, чтобы он потерял рассудок? — Бесстыжая ведьма, — гортанно рычит Дотторе, все же нашедший, над чем мимолетно съехидничать. И все же его ухмылка сгладила острые углы, обращаясь в беззлобную, — Это уже не мой профиль. Но если хочешь знать мое мнение, то с афродизиаком тобою описанное не имеет ничего общего. Девушка тихо слащаво хихикает, прикрывая восковыми пальцами губы. — Как скажешь. И, переведя взгляд к окну, у которого недавно стояла, отвлеченно проговорила, всматриваясь в ночную истерию песков. — Кусанали гневается. Не хочет тебя отпускать. Живым — так точно. — Пусть катится к чертовой матери, прихватив с собой остальных Шестерых, — отмахивается от Богини мудрости он, с различимым раздражением фыркая. Подняли его нелюбимую тему Архонтов. — Забыл, вот действительно, разрешения у нее еще попросить на выезд из страны. — Душа моя, — Лиза, вставая с места, медленно бредет к нему, проницательно глядя исподлобья. Улыбка лукавая вырисовывается на ее розовых губах, но прежней уверенности в себе, увы, не несет, — А тебе не любопытно, к ногам какой богини тебя вынесет на этот раз? По слухам ты сменил уже две. — Нет, ни сколько не любопытно, Лизонька, — он сыто посмеивается, лязгая острыми зубами, — Главное, чтобы была хороша собой. Разве не это главное в женщине, неважно, сошла та с Селестии или выплыла из материнской утробы? Лиза устало морщится от грязных речей еретика, но продолжает движение вперед к его столу. — Испытал терпение уже двух Архонтов, — напоминает она повторно, мрачнея от того, что не в силах донести до собеседника весь ужас и беспомощность его положения, — Как знать, что жизнь подарит тебе шанс на благосклонность третьего? Богов Лиза боялась. И преклонялась перед их волей, впрочем, как и все вокруг, страшась разгневать их своим неповиновением. В этом был определенный общепринятый порядок, а порядок Лиза любила как в книгах на полке, как в людях, так и в окружающем мире, построенного Семерыми. Дотторе из этого, из их, из ее мира выбивался как бракованное звено. Как злокачественная безобразная опухоль. Она помнит день, когда тот дал понять всей Академии, что и Селестию, и ее обитателей в гробу видал, как вчера. Может потому что вчера это и было. — А мне нравится цифра три, — красные глаза, пылающие нескрываемым интересом, сужаются, — Всегда мне на нее везло. Ну и потом, — в глазах мелькает практически мальчишеский азарт, — Ты ведь читать любишь, кажется? Сказки наверняка читала. Там три волшебное число всегда. Чем крыть будешь? Девушке отчего-то становится до боли в животе смешно, и она, откинув голову назад, хохочет. Звонкий ее смех рассекает еле заметно низкая густая хрипотца. Видать разнеживающий тело эффект от употребленной специи был все таки временным, а основному только предстояло начать действовать. Успокаиваясь от приступа, та достигает стола окончательно и упирается ладонями в него, нависая над бывшим академиком блеклой тенью. Дотторе, исподлобья смотря на нее прожигающе высокомерно, скалится, но, едва, заслышав смех, тянется к ее шее, еле заметно мрачнея на полтона в мимике. Не встречаясь ни с протестом, ни с обратной реакцией, он скользит пальцами вниз с ювелирной осторожностью, и, достигнув последней пуговицы, шустро и умело застёгивает ее. — Ты пришла меня соблазнять, ведьма? — он задумчиво вырисовывает узор по открытому участку кожи, вновь перемещаясь наверх, — Зачем? — Я так-то пришла попрощаться и попросить у тебя книги, — девушка вновь хихикает, а он тут же прижимается всей ладонью и прощупывает расходящиеся по горлу вибрации от ее печального смеха. С непривычным таким трепетом, чем-то отдаленно напоминающим плохо скрываемое беспокойство. Ей, успокаивающейся, даже становится любопытно, что так привлекает Дотторе в этой части ее тела. — Ты в детстве болела фарингитом? — он так строго спрашивает, позабыв про то, как потешался еще минуту назад, и внезапно добавляет к своим ласкам вторую руку. Лизе на мгновение кажется, что сейчас он ее начнет душить, но она сдерживает внутренний порыв отдалиться. Вместо расправы Дотторе прощупывает небрежно миндалины с обеих сторон круговыми движениями, задумчиво хмыкает, хмурясь. Затем, словно вспомнив, практически с нежностью оглаживает большими пальцами пострадавшее от осмотра места, будто бы тактильно принося извинения за причинённый дискомфорт, — Не смей запускать, если опять начнется. У тебя в хроническое перейдёт. И тогда ты с большой вероятностью сляжешь. — Я люблю валяться, почему бы и не взять отгул от лекций по древнетейватскому по случаю боле… — сладко, но нервно посмеивается Минчи, подмигивая ему, но тот ее перебивает. — Лиза, сляжешь под землю. Ты умираешь. Он впервые говорит это настолько неподкупно серьезно, что Лиза, опешив, неосознанно кладет поверх его пальцев свои, чуть сжимая. В поисках найти опору, ибо ноги приобрели нежданное свойство надламывающихся веточек, или инстинктивно хватаясь за редкую ласку ли. Он нарочито медленно поднимает на ее глаза, в которых не читается, вопреки ее смутной последней надежде, озорство. Дотторе, будучи порой очень и очень жестоким в своих шутках со всеми, сейчас не издевается кровожадно, запугивая ее, а говорит на чистоту как с равной. — Я знаю, — вырывается из уст Минчи громкий шепот, раскалывая ее аккуратный рот в кривой грустной улыбке. Глаза Дотторе секундно расширяются, а после стремительно потухают, — Это не фарингит, — раздается невесёлый смешок, возвращающий сказанную им ранее фразу, — Не твой профиль, Дотторе. Не выдержав зрительный контакт с девушкой, он, сморгнув и уплыв пустым взглядом в бок, сползает ладонями до ее плеч. Чуть сжимает их в, вполне возможно, не до конца осознанном жесте грубой мужской нежности, кивает скованно, не ясно кому из них адресуя этот жест. — Мне очень жаль. Береги себя. По его интонации не скажешь, что в действительности он чувствует. Хотя, говоря откровенно, Лиза, будучи человеком завсегда не просто глядящим в душу, но по-хозяйски ее изучая от корки до корки, выворачивая наизнанку, на возможную зависть многим улавливала в его органике вибрации и волны истинных чувств и переживаний. Глядя как грузно он поднимается, обходя быстро стол и ее, стоящую все так же оперевшись на него, девушка усмехается ему вслед. — Странный способ домогаться до симпатичных тебе девушек, — и снова беспечно, будто не было между ними этой немой сцены ужаса, смеется. Поворачивается, присаживаясь на край стола и скрещивает ноги. Дотторе, отошедший на приличное расстояние к книжной полке, вопросительно на нее поворачивается, застывая с вытащенной из ряда книгой на полпути. Та склоняет голову ниже и качает ей разительно медленно, словно стараясь его устыдить как мальчишку, — Изяществом не отличается. Дотторе непонимающе хлопает алыми глазищами, смысл сказанного до него доходит дольше, чем обычно. Спустя несколько мгновений недоуменная гримаса на его лице разглаживается. Губы дрогают и он, впервые за вечер, а может быть и за их знакомство искренне хохочет, откинув голову назад. И неосознанно прикрывает свободной расслабленной кистью рот. Лиза сначала расплывается в обратной улыбке, готовясь ответить ему тем же, но этот его последний жест резко и наотмашь отбивает всё желание. Дотторе никогда не скрывал странных нечеловеческих в своей остроте зубов, скалясь и лыбясь беззаботно практически все время на людях. А тут отчего-то перед ней смущается, сам того не ведая. Однако эту мысль озвучить девушка не успевает, ибо он возвращается, подает ей три добытые книги, а когда она тянет руку их забрать, перехватывает ее запястье. — Лизонька, — Дотторе переходит на горячий шепот, прикладывает быстро к губам ее холодные пальцы, — Мне будет не хватать твоей компании. Лиза смотрит на его макушку, расходящуюся светло-мятными беспорядочными кудрями, моргает разительно медленно. А после отстраняет руку от его губ, перехватывая пальцами за подбородок и поднимая на себя. — Хочешь, я тоже тебя поцелую? — улыбается мягко, словно прощупывая тонкий хрустящий под подошвой лед. Наклоняет голову на бок с игривым лукавством, — Мы же все равно больше никогда не встретимся. Краснеть тебе будет не перед кем. Дотторе ошарашено вскидывает брови, хлопая глазами, а после в смущенном раздражении закатывает их за орбиты, отводя в сторону, и удрученно тянет. — Ну я так и знал, ну Лиза! — правда, на разочарование он интонационно так и не выходит, хотя явно старается его отменно обыграть. И все же выдает сам себя, смягчаясь и вновь ловя ее проницательный изумрудный взгляд своим алым, пока вырастает над ней, выдыхая в переносицу, — Допустим, хочу.