Хороший лидер

      На самом деле он знал, что ему не стоило доверять ни завораживающей мягкой улыбке, обещающей спасение от страшных монстров, скрывающихся в самых темных и потаенных уголках его искаженного кошмарами сознания, ни теплым прикосновениям к участкам здоровой кожи, дарящим до дрожи необходимую ласку, ни тем более заманчивым и завораживающим речам, сулящим счастье и спокойствие. Будущее.       Он, похоже, забыл, что у таких как он — будущего не бывает.       Даби решил проигнорировать — избавить себя от ответственности, возложенной на него последней каким-то чудом не сгоревшей клеткой мозга, все предупреждения и доверился.       И почти сразу же расплатился за это кровью своих товарищей.       Ястреб не просто решил разворотить Альянс к чертовой матери — он решил, что смерть во сне может стать прекрасным, идеальным концом для них, как только ему удастся пробраться на базу. Конечно, имея покровительство — член Даби в заднице — сделать это было просто. Шигараки позволял ему многое. Очень многое, несмотря даже на вечное ворчание. Попроси — и он проклянет, покроет дерьмом с ног до головы, но исполнит. Только… Даби был не просто ублюдком — он был тупым ублюдком, потому что, когда практически в ультимативной форме заявил о неизбежном появлении милой птички в их жалкой лачуге, Шигараки его предупредил — а он даже слушать не стал.       Шигараки будто точно знал, что произойдет и, черт возьми, сказал ему об этом. А Даби посчитал себя умнее. Решил, что знает блядскую птицу лучше. Что все будет так, как он успел нарисовать в своих отвратительно слащавых мечтах. У него будет секс в изолированном подвале заброшки, в которой они окопались, и теплое пробуждение с объятиями, медленными поцелуями и ласковыми словами.       Что все будет хорошо.       Он, судя по всему, забыл, почему у него никогда не было таких близких отношений. Ястреб ему напомнил.       Почти насмерть проткнув вставшего отлить Джина.       Если бы Шигараки, который вообще, кажется, никогда не спит, не схватил перо и каким-то абсолютно ебанутым образом не начал уничтожать все, что приближалось к нему слишком близко, ни один из них не дожил бы до рассвета. И даже так Даби продолжает думать о том, что могло бы быть, если бы Ястреб не оказался… Ястребом. Думать О словах. О руках. О мягких перьях. О сладких губах.       Он чувствует аккуратное прикосновение к своей щеке и прикрывает глаза…       А потом распахивает и резко отшатывается, чуть не падая со стула, потому что нет. Это уже не игра его больного воображения, которое все еще хочет верить в то, что человек, которому он доверился, все еще любит его.       «Это» — Шигараки, который почти лежит на столе чертовски близко и беззвучно, с какой-то стати решая провести кончиками пальцев у него под глазом. Он сидит неподвижно, смотрит, не моргая, и молчит. Блядски жутко. А потом подносит пальцы ко рту и слизывает кровь, все еще не моргая и не отводя взгляд.       Шигараки — жуткий страшный урод, вылезший из самых отвратительных кошмаров, и, если можно судить по его широкому оскалу, прекрасно это знает. Он продолжает смотреть. Не насмехается, не пытается еще раз протянуть к нему руки. Просто лежит и сверкает красными глазами, не испытывая никакого дискомфорта от почти полностью закрывших лицо волос. Это, кажется, его постоянное состояние после того, как он начал носить руку только во время миссий. Что такое расческа или ножницы он не знает априори, и Даби уверен, что жуткая маска нужна только для того, чтобы седой беспорядок не лез ему в глаза во время драки.       Еще Даби думает, что случится, если кто-то попробует потянуть за них.       Но блядь, он хочет остаться сейчас один. Без всяких жутких уродов поблизости. Даже если они молчат. Это все равно чертовски жутко. И надо прекращать. Что всегда бесит Шигараки?       — Нравлюсь, принцесса? — Даби усмехается одной из самых противных своих усмешек. Конкретно эта всегда вызывала у Шигараки желание удушить или швырнуть в него стакан.       Но вместо сощуренных глаз, угрожающего рычания, загнанной в угол дворняги, или хоть чего-нибудь, Шигараки не делает ничего. Он продолжает лежать головой на столе, позволяя рукам свободно свисать по бокам и смотрит. Все еще не моргая. Даби попытался сдвинуться в сторону, и глаза последовали за ним. А потом, словно Шигараки в голове отсчитывал секунды, необходимые для доведения Даби до состояния, в котором он почти начинает чувствовать себя неловко и раздражаться, говорит.       — Мне ничего не нравится.       Учитывая время, которое он проводит за приставкой, и восторг от вида крови в его глазах — утверждение более чем сомнительное. О чем Даби и говорит, возвращаясь на свой чертовски неудобный стул. После того, как он случайно сжег половину спинки, сидеть на нем невозможно. Но он сидит, потому что Компресс свой стул таскает в шарике, Спиннер ест исключительно в своем углу, потому что даже несмотря на наличие за столом Тоги, которая не может засунуть в себя проклятый бургер не разлив и не измазав повсюду соус, считает это зрелище не самым аппетитным. Тога клянется, что за свой прелестный стул с наклейкой от апельсина на спинке выпустит милые кишочки Даби наружу и набьет ими распотрошенного на прошлой недели плюшевого медведя. Джин… Даби не готов после событий прошлой ночи. А стул Шигараки это стул Шигараки. Это не обсуждается. Есть вещи, которые вы просто не трогаете. В случае Шигараки это руки и проклятый стул. Ему насрать, когда кто-то занимает диван, на котором он предпочитает спать или берет его игровые консоли. Его бесит, когда кто-то хватает его напитки или еду, но не пытается за это убить. Но стул, по какой-то абсолютно такой же совершенно отбитой, как и сам Шигараки, причине является исключением.       Возможно, если бы здесь был Курогири, ответы найти было бы проще.       — Мне ничего не нравится — еще раз повторяет Шигараки и продолжает чертовски жутко пялиться, — Они меня не раздражают.       Даби поднимает бровь       — А я?       — Бесишь, — отрезает и продолжает смотреть. Даже не морщится. — Но не раздражаешь.       Логика Шигараки, это не то с чем Даби готов иметь дело.       — То есть, я тебе нравлюсь?       — Возможно. Но мне ничего не нравится. Ты как пет-помощник с первых уровней. Бесишь, но не оказываешься в инвентаре до конца игры.       Даби не Спиннер. Он понятия не имеет, что означает, наверное, половина слов, поэтому тупо смотрит. Потому что суть он уловил. Шигараки сказал «возможно». Но Шигараки ничего не нравится, и это абсурдно. Шигараки весь абсурден до невозможности, но дело не в этом.       Даби тошнит второй день. Он не спал больше суток и продолжает чувствовать, как внутренности скручиваются узлами. Он хочет напиться до беспамятства, а потом как обычно ухмыляться уже полностью осознавая, что все. Теперь он точно мертв. Не только на бумагах и снаружи, но и внутри, потому что Ястреб растоптал его своими играми в лепешку и не потрудился это хоть как-то исправить. Даби, даже несмотря на растекающуюся по венам магму, холодно. Тело противно зудит. Жаждет чужого тепла. Если бы их рожи не были развешаны даже по самым дешевым притонам, он бы пошел и трахнул первую попавшуюся шлюху. Просто потому, что если ему недоступна вся эта розовая лабуда с объятиями, то секс не самый отстойный вариант.       Только Шигараки не похож на того, кто согласился бы на разовый жесткий секс, просто потому что у Даби каша вместо мозгов. Но он продолжает смотреть не моргая. И взгляд этот не пустой. Шигараки следит. Анализирует. Видит Даби насквозь. И даже не дергается, когда он все-таки останавливает свой поток сознания, оценивая наверняка тощую и костлявую фигуру под темными свисающими шмотками и, взвесив все варианты выдает, ожидая, что пепел, в отличии от ходячего трупа, чувствовать уже точно ничего не может.       — Я хочу тебя трахнуть.       — Делай, что хочешь. — голос Шигараки звучит безразлично и хрипло, но он звучит так всегда. Словно его горло никогда не видело воды. Он вообще весь высохший и колючий. — Я тебе уже говорил.       Говорил. Прежде чем сказать, что Ястреб перебьет всех во сне.       Даби молчит, а потом словно решается. Отключает мысли и тянется рукой, касаясь покрытого шрамами сухого лица. Шигараки смотрит. Все так же жутко и не отрываясь, но не делает ничего, чтобы остановить. Даби очень хочется резко вцепиться в волосы на виске и дернуть, заставить шипеть и ругаться, причинить боль и наблюдать за зажмурившимися глазами и болезненным оскалом. Но вместо этого он плавно зарывается в волосы и аккуратно тянет, вынуждая приподнять голову со стола. Приближается, перемещая руку на затылок и касается шершавых губ, тут же толкаясь в рот языком. Это не красиво, не романтично, и не шибко приятно. Даби целует, берет контроль, прикрывая глаза, чтобы не видеть продолжающего смотреть на него Шигараки, и не может прекратить представлять — не сравнивать его с Ястребом.       Шигараки не пахнет приятным одеколоном, напоминающим морской бриз. У него во рту нет привкуса мятно-клубничной жвачки. Волосы не короткие и жесткие после сильного ветра. Он не пытается обвить шею Даби руками, притягиваясь ближе, притираясь и подталкивая навстречу мягкими крыльями. Не ухмыляется в поцелуй, пытаясь навязать Даби игру языками. Не издает звуков, от которых дрожь бежит по позвоночнику.       Шигараки пахнет затхлым пыльным подвалом и старой одеждой. У него вкус горького дешевого кофе без намека на сахар или хоть что-нибудь другое, словно он ел растворимую смесь прямо из банки. Волосы спутанные и торчащие во все стороны, но до странности мягкие и достаточно длинные, чтобы запутывать в них пальцы и тянуть, наклоняя голову так, как хочется Даби. Он абсолютно не умеет целоваться и просто пытается подражать языку Даби, застыв на месте и не пытаясь прикоснуться, просто позволяя запрокинуть голову так, что шея должна хрустеть. Шигараки молчит. Ни наслаждения, ни раздражения. Даби, приоткрывает глаза и даже сказать особо ничего не может — по острому прищуру совершенно непонятно нравится ему или нет.       Но он все еще кусает губу, разрывая тонкую корку у шрама и отстраняется, наблюдая за продолжающим молчать Шигараки.       И это самое странное и мучительное во всей ситуации. Шигараки говорит всегда, когда у него есть шанс. Разглагольствует о планах, насмехается во время игр над монстрами или напарниками, ворчит, когда его что-то раздражает. Это ненормально для него, просто молчать. Но Даби пытается не обращать на это внимание, вынимая руку из волос и позволяя Шигараки самому решить, последует он за ним в комнату или нет. Поэтому очень удивляется, когда правда закрывает дверь за спиной своего босса, который остановился около сдвинутых вместе двух кроватей с потрепанными, но объемными подушками и кучей одеял, оглядывая полупустые стены и слегка обугленную тумбочку с одинокой лампой и половиной тюбика смазки, обернутого лентой презервативов.       Шигараки тихо фыркнул, но так ничего и не сказал, падая лицом в одеяла, не подставляя рук, и в пару движений ногами сбросил ботинки, оставаясь босиком. А потом приподнимается, переползая на подушки, и снова падает, поворачивая голову, чтобы искоса наблюдать за Даби, который скинул плащ на изогнутую вешалку и теперь стоял, рассматривая черную фигуру на белых простынях. Всегда горящая холодным светом лампа заставляла тень от Шигараки выглядеть угрожающе. А возможно, наоборот. Это Шигараки действовал на свое окружение так, что все, позволявшее Ястребу выглядеть еще притягательнее и завораживающе, только сгущало вокруг него тени, заставляя выглядеть еще более жутко.       Даби не то чтобы жалуется. Он все еще продолжает чувствовать слишком реальное движение в груди и вовсе не против заглушить его адреналином от осознания голых рук Шигараки на своей коже. Опасность будоражит кровь. Ему всего-то и нужно — приблизиться к ней.       Даби снимает майку, разувается и ползет по кровати, нависая над неподвижной фигурой и встречаясь взглядом все с тем же светящимся красным из-под завесы волос глазом. Шигараки немного опускает подбородок. Руки обнимают подушки. Наверное, сжаты в кулаки, потому что пыли пока нет. Даби, надеясь на странное разрешение, задрал край черной кофты, ведя ладонью по бледной спине, оглаживая края неровных шрамов. Шигараки вздрагивает, когда пальцы касаются выпирающих позвонков. Напрягается, сощуривается и замирает.       Даби не уверен, что думает по этому поводу. Он опускает голову, почти касаясь губами уха.       — Перевернись, я не могу ничего сделать, пока на тебе столько одежды.       Шигараки смотрит секунду, но подчиняется, освобождая подушку и позволяя стянуть с себя кофту. Даби смотрит и вновь не уверен в своих ощущениях.       Он не понимает почему. И прекрасно знает, что на самом деле ему не интересно.       Шигараки бледный настолько, что местами просвечивают вены. Словно его кожа никогда не знала солнца. Он весь покрыт шрамами. Ножи, может быть когти, пули, ожоги. На нем нет ровных участков. На руках, должно быть, свежие порезы от проклятых красных перьев — бинты туго перетягивают их от запястий и почти до плеч. Одиночная марлевая повязка приклеена чем-то вроде изоленты к боку. Похоже, весь запас перевязок ушел на Джина, а Шигараки пользовался уже тем, что осталось. На животе расцветает начинающий желтеть синяк. Зрелище не самое приятное, но Даби не может проигнорировать и явные, четко очерченные мышцы. В них почти нет массы. Они сухие, но на фоне общей тощей фигуры Шигараки, выглядят и ощущаются — Даби оценил, огладив бедро и по рельфному животу поднявшись к груди, царапая ногтями — очень даже неплохо. Забавно, как такой потенциал можно скрыть за болтающейся, словно на вешалке, одеждой и вечно недовольной рожей.       Глядя на Шигараки, вообще не скажешь, что в нем есть хоть капля силы.       Даби ухмыляется и постоянно рискует. Целует шею, грудь, живот. Шигараки не сопротивляется. Подрагивает под особо удачными прикосновениями. Щурится и прикрывает глаза. Дыхание сбивается лишь тогда, когда Даби стаскивает с них обоих штаны с боксерами — Шигараки ему помогать не собирается, лишь иногда выполняет просьбы. Он не проявляет инициативы, пока Даби напрямую ему не скажет дотронуться. Такой странно приятный холодок всегда пробегает по коже, когда четыре пальца мягко проходятся там, где больше всего хочется. Шигараки идеально контролирует свои смертельные руки и откуда-то почти всегда знает, как ему хочется их чувствовать. Даби прекрасно понимает, что играет со смертью. Но, с другой стороны, это единственна причина, по которой он вообще предложил все это именно своему боссу.       Шигараки не возражает, когда Даби просит его перевернуться мордой в подушку. Когда кусает в плечо. Когда быстро растягивает, продолжая кусаться и входит. Так проще. Даби снова может представлять, хотя в итоге все равно начинает сравнивать и ломает розовую иллюзию. Потому что различий слишком много.       Не только запах. Шигараки почти не потеет. У него настолько бледная и тонкая кожа, что каждый укус и засос проступают сразу. Или сам он не краснеет, или Даби просто недостаточно присматривается, потому что кожа там, где нет оставленных им следов лишь немного потемнела. Он не издает звуков. Тяжело дышит и все. Даби ориентируется только по вздрагиваниям и полуприкрытым глазам, потому что иных ориентиров ему не оставляют.       Он хочет отвлечься. Не думать. Заменить мозги членом, как делал проклятые пять месяцев и был если не счастлив, то доволен. Он ненавидит, но хочет видеть под собою Ястреба, кусать Ястреба, думать о комфорте проклятого Ястреба.       Он не заботится о комфорте Шигараки.       Он не видит его. Представляет перед собою не его. Целует не его. Трахает не его. И злится, когда дергает за волосы и понимает, что они слишком длинные, слишком мягкие, слишком светлые, слишком не такие как у Ястреба. Он срывается, уже не пытаясь сделать хорошо. Просто закончить. Просто получить удовольствие и без сил упасть на кровать, потому что это слишком.       Ему не хватает не только воображения, но и мозгов, чтобы отказаться от своих чертовых иллюзий.        Хочется курить.       У Даби абсолютно абсурдное желание выкурить сигарету, не выходя из Шигараки, а потом затушить окурок о его выступающий копчик. Но он еще не до конца поехал крышей, чтобы пытаться обеспечить себе мгновенную смерть.       Удовольствие накрывает волной. Тоска смывается. Сейчас ему хорошо. Сейчас он доволен. В груди пустота и его это устраивает.       Даби завязывает презерватив, швыряя его в сторону мусорки, даже не пытаясь проследить — попадет или нет. Передает Шигараки салфетки и падает на подушки, зажигая сигарету, не смотря на соседнюю часть кровати. Даби засыпает почти сразу, делая всего одну затяжку. Будто выключается. Рядом что-то шуршит и на тело падает тяжесть.       Просыпается он с совершенно пустой головой, со свешенной с кровати рукой, укрытый одеялом. Один. Если бы не остатки пачки из-под презерватива на тумбочке он бы посчитал, что ему все это приснилось. Но боль отступила. Даби не забыл, но ему стало иррационально легче. Он собирается лежать в кровати и не думать ни о чем.       На этаж выше на голом диване свернулся в клубок под собственным плащом Шигараки, притянув колени к груди и искренне пытаясь понять, почему она разрывается на части, и дыхание спирает, когда он думает об этой ночи и о Даби. Но он не понимает. Томура не думал ни о чем, когда вытирал кровавую струйку с лица Даби. Он делал то, что хотел. Он позволил Даби делать то, что хотел.       Томура всегда позволял. Он еще ни разу не отказал ни одному из своей Лиги.       У него укусы по всей спине, болит задница и отсутствует желание кого-либо видеть и куда-либо идти. Но когда с лестницы раздаются шаги Мистера и бодрый голос спрашивает, не хочет ли «наш повелитель» чашечку кофе, он встает, медленно хромает, шаркая по полу, и садится на свой стул, падая лбом на стол и позволяя волосам полностью закрыть его, чтобы не позволить заметить болезненное выражение.       Даби мудак. Но Томура знал это всегда. И знает, что позволит ему повторить эту ночь снова, если понадобится.       Потому что он хороший лидер и всегда готов дать своим людям то, что они хотят, даже если в какой-то момент у него адски ноет что-то несуществующее в груди.