Все было серым

Кто еще помнит? Если у кого-нибудь спросить, как давно началась эта война, никто уже не в состоянии будет ответить точно. Счетчик часов, дней, лет и даже столетий, кои длится ее история, давно уже перевалил за такое значение, что даже попытка вообразить точную цифру причиняла совершенно не иллюзорную боль. С чего вообще все это началось? С попыток сломать закостеневший уклад власти, убрать его прогнивших деятелей и восстановить справедливость? С попытки удержать все под личным контролем? С предательства? Со смерти? В какой момент произошло что-то, в результате чего эта война не просто разгорелась с новой силой, а уничтожила саму жизнь на целой планете и принялась опустошать следом другие миры? И что именно это было? Бойня на Си-12? Первая победа бывшего шахтера на гладиаторской арене? Явление нового Прайма? Или то, что кое-кто не смог сойтись во мнениях? Никто не сможет ответить, потому что по большому счету уже просто наплевать. Проблема давно не в этом. Совсем немного понадобилось времени, чтобы боль и потери каждого перекорежили так, что причин для продолжения этой войны всегда было предостаточно, а с чего все началось никому уже было не интересно. Теперь же спустя еще столько лет никто уже даже на самом деле не знал, существует ли вообще еще среди этого кошмара то, за что они сражаются? Остался ли вообще какой-то смысл в этой войне?.. Оптимус хотел покоя. Настолько, что время от времени хотелось действительно дать Мегатрону себя убить. Останавливала лишь мысль, что это все равно ничего не изменит, а сделает только хуже. Автоботы не простят гибели своего лидера. Колесо ненависти лишь сделает еще один из своих бесчисленных оборотов, запустив череду новых битв и новых смертей, а история войны пополнится парой-тройкой запятнанных энергоном страниц. Поэтому предаваться столь пугающим мыслям приходилось исключительно молча и в самых дальних уголках процессора. Хотя прознай Мегатрон о тайном желании своего противника, скорее всего, был бы в глубоком шоке: в своем желании Прайм даже его, вероятно, обогнал по уровню эгоизма. Оптимус иногда искренне завидовал Мегатрону. Обладать столь ярой тягой раз за разом выбираться из таких передряг, в сторону которых другие и смотреть бы боялись – это надо не просто уметь. К этому нужен если не талант, то хотябы природная предрасположенность. Благословение матрицы на худой конец. Что такого творилось внутри у Мегатрона, что позволяло ему раз за разом возвращаться буквально с того света? Что поддерживало в нем такую волю к жизни, что он просто не мог позволить себе умереть? Оптимус не знал, но все чаще и чаще ловил себя на мысли, что с удовольствием бы взял у него пару уроков по этой дисциплине. А учитывая то, насколько часто мысли о собственной кончине посещали процессор, вообще не отказался бы от целого курса под тщательным руководством. Оптимус никогда не принадлежал сам себе, будучи Праймом. Он и Орионом-то не особо понимал, почему все так рвались к этому званию, а после того, как получил его сам, утратил и те зачатки понимания на этот счет. Ведь это огромная ответственность, для принятия которой нужно обладать поистине великой внутренней силой, а право нести ее нужно заслужить. И не словами, а поступками, после чего остаток жизни оправдывать, всем доказывая, что не просто так выбрали именно тебя. А оступишься – конец тебе и всем твоим стараниям. Именно так всегда думал Орион Пакс, будучи самым обычным ботом, ничем не выделяющимся на фоне своих собратьев. Однако еще до начала войны жизнь успела открыть скромному архивисту глаза на то, чем на самом деле являлись Праймы их времени, и что же такого в их положении видели другие. Сила и власть – вот так банально и не слишком возвышенно все оказалось на самом деле. Словно волшебный медальон – повесил на шею и тебе резко перепадает список привилегий в комплекте с оправданием любых твоих поступков – вот что значило быть Праймом. Он тогда подумал, что никогда не хотел бы себе этого звания. И тут появился Мегатрон. Величавший себя тогда еще именем одного из тринадцати великих Праймов, гладиатор с арен Каона своим рвением к справедливости пленил искры многих в то время. И Орион оказался в их числе. Их взгляды оказались во многом схожи, что положило начало крепкой дружбы. А спустя время Пакс поймал себя на мысли, что видит в Мегатронусе все то, что он себе рисовал в определении «Прайма» еще совсем недавно. Гладиатор обладал именно той внутренней силой, которая была для этого нужна и готов был брать на себя ответственность, и несмотря на всю схожесть их суждений и взглядов, из них двоих был действительно достоин этого звания. Орион не хотел участвовать в этой войне и не считал, что сможет что-то изменить или чем-то помочь. Однако он искренне хотел увидеть, как Мегатронус придет к своей цели и, возможно, вернет славу имени Праймов и веру в них. А потому остался рядом, помогая всем, чем можно и открывая все больше грязных тайн, спрятанных в их прогнившем институте власти. Их пути разошлись совершенно внезапно. Столь же внезапным стало и разочарование в лучшем друге. Мегатронус оказался таким же, как и все. Ему нужна была власть. Он потребовал насильственного свержения старого строя и казни всех его посредников. А так же заявил, что готов единолично стать во главе всей планеты, назвавшись следующим Праймом. Все внутри упало в тот момент. Неужели это и было то, ради чего они столько старались? Неужели было пролито недостаточно энергона и причинено страданий? В итоге все должно было прийти к тому, что свобода, за которую они боролись, снова ограничилась бы правлением тирана с манией величия… И Орион, к тому времени уже переживший и увидевший достаточно, не был намерен на это спокойно смотреть. Выдвинув свое видение, каким должно было быть их будущее, он хотел лишь заставить всех наконец одуматься. Насилие не приводит ни к чему кроме насилия, поэтому лишь отбросив былые притязания, доверившись друг другу и признав право на свободу для каждого они могли прийти к счастью и процветанию своего народа. Однако это лишь забило огромный гвоздь в уже имеющийся раскол и перевернуло все с ног на голову. Мегатронус исчез из его жизни, чтобы появиться в ней снова уже под новым именем и не как союзник, а как враг. Грянула опустошительная война, которая подвела Кибертрон под черту. Все, чего тогда хотел Орион, не дать свету родного дома угаснуть. Хотел, чтобы сердце планеты продолжало биться. Он отправился в недра Кибертрона, желая найти решение. Вернулся он уже лидером автоботов и последней надеждой для умирающей планеты, тем, кому даровали матрицу лидерства – Оптимусом Праймом. И понял, что ошибался, думая, что все ограничивается лишь ответственностью… Матрица – есть жизнь, источник всего живого на Кибертроне и его хранитель. А также колыбель для всех, кто вернул ей эту жизнь обратно… Оптимус не принадлежал сам себе. Боль и скорбь каждого, кто погиб в этой войне темным грузом легла на его плечи и окутала непроходимым туманом искру. Словно в напоминание: «это то, чего ты обязан больше не допустить». Весь тот ужас, что обрушился на Кибертрон и его жителей, он будто пережил самостоятельно, стоило матрице соединиться с ним. Орион Пакс в тот день не переродился. Он умер под гнетом этого груза. Остался Оптимус Прайм – сосуд для боли и горя целой планеты, который должен был закончить эту войну. Оптимус сомневался, есть ли у него свои собственные чувства и эмоции или же с того дня он проживает лишь чужие. Осталась ли у него собственная личность или же все, что он из себя представляет – есть средоточие того, что таится в матрице. Смотрит он на мир своими глазами или через призму чужих, уже прожитых жизней. Его искра руководит его действиями или множество чужих, что погасли для этого мира, но жили в матрице внутри него. Он готов на все, чтобы защитить своих подчиненных, готов на все, чтобы спасти Землю и не дать ей повторить судьбу Кибертрона. Но он ли это? Или это все те, кто так случайно нашел приют внутри него, пытаются не дать еще живым собратьям и ни в чем неповинным людям повторить свои судьбы? Одно он знал точно: он никому не пожелал бы такого. Хотя, может, он просто не тот, кто действительно подходит на эту роль? Он ведь никогда этого не хотел и не обладал ничем для этого необходимым. По какой такой иронии именно он оказался на этом месте? Оптимус хотел покоя. От своих-не-своих чувств, воспоминаний и несмолкающей боли-боли-боли. Покоя, который мог подарить либо конец этой войны, либо смерть. Он завидовал Мегатрону, ведь у него не было таких сил, чтобы хоть дня не думать о последнем… Мегатрон хотел исправить свою ошибку. Одну из многих в своей жизни, но ту, которую считал самой ужасной из всех. Он позволил родной планете умереть. Ослепленный обидой и злобой в попытках хоть большой, хоть малой кровью, довести начатое дело до конца, он абсолютно не заметил, как тем, кто нуждался в его помощи, стала собственная планета. Даже чертов Орион тогда попытался что-то сделать, в то время как он будто не заметил, насколько все стало плохо! А когда очнулся, Кибертрон уже угас… Орион Пакс канул в прошлое где-то в недрах Кибертрона, а вышел оттуда уже Оптимус Прайм. В тот момент Мегатрон узрел свой тайный кошмар наяву. Мертвая планета и друг, который идет на него войной. Да, тогда он все еще не перестал считать его другом, хотя и думал, что тот предал его. Они ведь столько прошли вместе, а Пакс в решающий момент просто отвернулся от него, решив действовать по-своему. Все старания, все трудности, что они преодолели на этом пути – все пошло прахом. А ведь уже так близко был тот момент, когда все должно было прекратиться. Еще чуть-чуть и он бы встал у власти и стер эту прогнившую систему с лица Кибертрона, смог бы наконец добиться справедливости и спокойной жизни для каждого! Но Пакс решил первый раз в жизни действовать. И не было бы печали, вот только действовать он решил мимо их плана. А старые маразматики так и развесили уши под эту сказочку про доверие и свободу! Чушь, да и только! Народу всегда нужен контроль и твердая рука, иначе неизбежен хаос. Потому что никто не способен просто довольствоваться нормальной спокойной жизнью: со временем найдется тот, кому захочется урвать кусок побольше, и вот тут нужно пресечь гнилой росток на корню, а не стоять в сторонке и «верить», что все само собой образуется, просто надеясь на чужое благоразумие! Мегатрон тогда искренне не понял, как Пакс, будучи рядом с ним столько времени, умудрился превратиться в идеалиста. Мир, про который он говорил был утопией, не иначе, однако именно его идея почему-то получила одобрение. Бывший гладиатор тогда почувствовал себя преданным больше, чем когда-либо в жизни. Он буквально вернулся к тому, с чего начал… Ослепленный яростью, он принялся с новой силой прокладывать дорогу к своей цели. Тем не менее, небольшая искра надежды выяснить, что сподвигло Ориона на такой поступок и может даже попытаться начать все сначала, еще тлела внутри крохотным угольком. В какой момент все стало до такой степени кошмарно, что Кибертрон оказался под чертой, и именно Пакс бросился на поиски решения, Мегатрон не помнил. Ужас осознания накрыл его тогда, когда свет планеты угас окончательно, а навстречу ему вышел трансформер, который лишь слегка чертами напоминал Ориона Пакса. В глубине его синих окуляров словно собралась вся боль, когда-либо существовавшая со времен создания Кибертрона. А потом Мегатрон услышал имя, которое не даст ему спокойно спать по ночам следующие тысячелетия. Оптимус Прайм. После этого было уже наплевать на все. Лидер десептиконов словно пытался отыграться на новоиспеченном враге за все, что только можно. За предательство, за смерть Кибертрона, за все, что случилось после того рокового дня в здании совета. Бесконечный круговорот из жертв, убийств, мести и ненависти поглотил всех, заставив забыть о том, за что вообще бились с самого начала. Автоботы и десептиконы с таким рвением пытались сжить друг друга со свету, что война понеслась по вселенной сокрушающей волной. Миры, которых она достигала, гасли как задуваемые спички. Мегатрону казалось, что ему просто уже нечего терять. Он пытался заново найти цель и смысл в том, что ненавидел больше всего на этом свете и больше всего считал бессмысленным: убийства, диктуемые одной лишь жестокостью и жаждой превосходства. Он пытался найти себя среди того, с чем до этого осознанно боролся всю свою жизнь… Иронично настолько, что чертов Сентинел, наверное, умирал со смеху, с того света глядя на бывшего гладиатора. В этой войне уже не было ясной цели, ради которой хотелось сражаться изо всех сил, держась своих убеждений до последнего. Это была война ради войны, движущей силой которой была уже не сила убеждений и принципов, а инерция. Инерция по имени «ненависть». Колючая, слепая, всепоглощающая ненависть, нашедшая место в искре каждого из них. Не осталось ни плохих, ни хороших. Эта война на каждого наложила свой страшный отпечаток, смешав все яркие краски их индивидуальности, целей и принципов в одну блеклую серую палитру, которой и вырисовывалась ее история. История, лишенная красок, как и их погасший мир. Мегатрон искренне хотел вернуть все, как было раньше. Хотел вернуть тот свет и сияние родной планете. Даже если бы ради этого пришлось собственными руками отламывать обжигающие осколки от ярких звезд и нести их к сердцу Кибертрона, чтобы бы те поделились своим светом и разожгли в нем прежний огонь – он бы сделал это. Сделал бы все, лишь бы его мир сиял вновь. Лишь бы его друг был снова рядом с ним. Возможно, тогда он не совершил бы еще одной ошибки: не позволил бы ненависти разлучить их. Попытался бы верить в него чуть больше, чаще прислушивался к его мыслям и идеям. Попытался бы хоть немного больше доверять ему, позволив быть не просто еще одним инструментом в достижении цели, а его опорой. Попытался бы принять его поддержку вместо того, чтобы просто взваливать все на себя… Да, спустя столько лет он, кажется, начал понимать, почему Орион тогда впервые отвернулся от него. Гордыня. Он попытался взять на себя слишком много, и Пакс увидел в этом опасность. В том, что, заполучив власть, он повторит судьбу их прежних лидеров, что оказались ею ослеплены. Доверие. То, чего всегда жалел для него Мегатрон, и то, что иссякло в решающий момент у Ориона. Поэтому он снова и снова находил в себе силы возвращаться в этот мир даже с того света в надежде на то, что сможет это осуществить… Однако в этом сером мареве, коим стал для них мир, все не мог найти решения. Оптимус хотел свою прежнюю жизнь. В настоящем он уже не хотел ничего, абсолютно утратив понимание того, какие желания были его собственными и были ли вообще. Он хотел назад свою жизнь простого архивиста на своей родной планете и с лучшим другом рядом. Ведь ему столько хотелось исправить там. Он бы точно больше поддерживал Мегатрона, не давая ему тащить лишь на себе ответственность за всех и каждого, кто оказался причастен к истории, которую они начали. Он бы меньше топтался на месте в нерешительности, стараясь остаться лишь наблюдателем, в то время как его друг все больше слабел под гнетом взваленного на свои плечи груза. Он бы точно попытался стать его опорой, тем, кому Мегатрон мог бы доверять разделять с ним важные решения вместо того, чтобы попытаться всю власть заполучить в одиночку. Спустя столько времени он наконец начинал понимать старого друга: Мегатрон так долго и ревностно шел к выполнению этого плана, что его желание стать единоличным правителем – лишь одна из гарантий сохранения результата всех его тяжких трудов. Он так ревностно и до последнего буквально в одиночку воплощал свою идею, что просто не мог позволить никому все испортить. Однако Орион мог бы просто чуть больше ему помогать, чтобы стать тем, кто смог бы стоять рядом с правителем новой эпохи. Тем, кто смог бы остановить его от причинения нового насилия, гася его порывы и направляя их в другое русло. Тем, кто не просто рассказал бы о своей идее миру, но и воплотил бы ее. Тем, кто нашел силы действовать своими мыслями и чувствами, а не волей эха боли из глубин времен. В этой войне не осталось ни плохих, ни хороших. Ни тьмы, ни света. Ни черного, ни белого. Война каждого изменила до такой степени, что уже просто не хотелось существовать в этом беспросветном сером «настоящем». Они все уже просто хотели вернуться в прошлое. Хоть чудом, хоть велением матрицы, но с пропитанных кровью бесчисленных страниц этой истории отправиться к первым строкам ее предисловия. Хотели снова увидеть те некогда яркие краски родного мира и не искалеченных войной своих друзей. Они уже не хотели сражаться друг с другом, в глубине искр желая лишь спастись от этого всего и незаметно пытаясь найти то самое спасение. Изо дня в день они, каждый из них, незаметно оглядывались в его поисках, мечтая увидеть хоть какой-то проблеск. Проблеск, который в момент вспыхнет ярким пламенем, наполняя их существование прежними красками, стирая и выжигая собой весь тот многолетний ужас. Однако просыпаясь с каждым новым восходом солнца они по-прежнему ничего не видели. Изо дня в день. Все было серым.