Полетели

      Марк в последнее время так полюбил бывать в студии не только из-за записи новых песен для альбома, но и по другой важной и такой значимой для него причине — там стоит фортепиано. Не то чтобы у самого Тишмана не было дома инструмента: несколько лет назад он приобрёл немало стоящий синтезатор, который постоянно его выручает все эти годы. Человеку, далёкому от музыки, не понять никогда, почему так важен сам инструмент в том оригинальном виде, в котором он существовал изначально, и что происходит со звуком — как мелодично он льётся, раскрываясь благодаря особой акустике и создавая непередаваемую атмосферу. Марк наплёл владельцу студии историю про соседей с маленьким ребёнком и что он просто не может заниматься музыкой дома сейчас. Как же Тишман был благодарен ему — это его хороший знакомый, давний товарищ, который, кажется, если и не поверил, то заглянул ровно туда, куда Марк его не подпускал, и разрешил здесь бывать хоть всю ночь, только чтоб к шести утра его тут след простывал. Певец теперь уже не каждый день, но часто захаживает сюда в тёмное время суток, садясь за фортепиано и по несколько минут просто молча разглядывая инструмент.       Когда-то они с Юлей тоже сидели здесь, потому что у его соседей реально были проблемы, и Марк не мог не откликнуться на их просьбу не шуметь хотя бы пару недель. Он всегда помогал людям, зачастую даже во вред себе, да только вот самопомощь оказать до сих пор не может. В памяти свежо, как звучало их с Юлей форте, завершаясь филигранным пиано и обязательно объятиями, когда они взлетали от ощущения слияния их голосов. Такую гармонию в теории найти нетрудно — у Марка красивый баритон, с которым сочетаются очень многие голоса, давая прекрасное звучание, но он отказывался от других дуэтов. Ни с кем он не будет звучать так, как с Юлей. Марк вкладывал туда столько, что на самого себя потом не оставалось, улетал куда-то вместе с песней, закрыв глаза и доверяясь своим расправленным крыльям: иногда ему казалось, что он чувствует ветер в лицо и эту эйфорию от некой невесомости.       Марку казалось, что у Юли так же. Когда держались за руки, завершая песню, когда целовали друг друга в щёку и осторожно обнимали прямо во время исполнения, чтобы дыхание оставалось ровным. Не так давно Марк понял, что ему только казалось. Юля не рассказывала ему про мужчину, который, оказывается, давно привлёк её внимание и только недавно открылся ей тоже, и теперь она в тех отношениях, которые хочет сберечь. Марк понимает, почему она не поделилась — ему дважды повторять не надо, да он и сам в состоянии сделать выводы: Юля слишком больно обжигалась до этого. Он оберегал, как он думал, свою девочку, готовый быть для неё кем угодно, — с такой ответной теплотой она к нему относилась, что он осмелился себя уверить во взаимности. Её близость иногда опьяняла его сильнее самого крепкого коньяка, но он ждал момента, когда будет нужен ей ещё больше, чем, кажется, уже нужен был тогда. Если бы он не тянул, то, быть может, у него были бы шансы: в том самом разговоре Юля, отвечая на его вопрос о том, что будет теперь с ними, упомянула, что думала о нём нередко, но была уверена, что она для него словно младшая сестра, за которой он приглядывает. Марк был готов казнить себя на месте, только бы не слышать в голове навязчивое «опоздал». Он слишком долго оттягивал момент, чего-то ждал — сам уже теперь не знает, чего именно, — и был ослеплён уверенностью. Винит он, конечно, только себя, бережно храня воспоминания о разделённых на двоих с Юлей эмоциях и каждый раз пряча их в старый шифоньер, который помнит из детства — маленький Марк прятал туда конфеты и красиво блестящие копейки от брата, потому что тот тоже их собирал. Позднее Марк-подросток хранил там стихи, фотографии и бог знает что ещё, но он был уверен, что это его место, где он может хранить самое сокровенное.       Мелодия выходит из-под музыкальных пальцев Тишмана неспешно, очень красиво и обнадёживающе, с лёгкими нотками грусти. Но спустя пару минут Марк залезает себе в сердце откуда-то взявшимся минором, и пальцы мозг уже не слушают — играют то, что требует кто-то другой внутри Марка. Он редко исполняет их песни: Марк приходит сюда сделать себе хоть немного легче, отдавая все эмоции инструменту, поэтому вскрывать ещё не зажившие раны он пока не хочет. Чаще всего певец выбирает то, что зацепило его душу когда-то, так и оставшись с ним до сегодняшнего дня. Он любит красивое трезвучие — почему-то сочетание именно двух терций и квинты особенно ему импонируют. После импровизации Тишман хочет дать возможность голосу сделать свою работу над ним, и первое, что приходит ему в голову, — песня, под которую он особенно легко всё вспоминает.       — Полетели, — столько раз Марк хотел сказать это Юле, когда кроме их голосов и песни не существовало целого мира.       Не полетят они больше никогда. Марк опоздал, просрочил все даты и остался наедине со своими ненужными чувствами — Юле он ничего не сказал, сократив с ней общение и контакты до минимума. Если бы он открылся ей, то, конечно, Юля ни за что не скрыла бы парня и постаралась бы смягчить всё, будучи готовой делать так, как Марк пожелает, — только бы он не страдал. Конечно, это означало бы только одно: нет больше их этой дружбы. Но иной путь уже выбран. Марк ударяет по клавишам сильнее, оживляя в голове картинки о том, как могло бы всё сложиться, если бы он сообразил ещё раньше. Обычно он не терпит сослагательное наклонение, но сейчас позволяет себе эту слабость — рядом нет человека, который поделился бы своей уверенностью в завтрашнем дне.       Но без этого затишья он бы не вывез: видеть её рядом, иметь возможность обнять, быть опорой, но не сметь касаться так, как он хотел бы, ожидая от неё большего. Паршута, кажется, была не против такого расклада — у неё есть человек, ради которого она готова часами не спать и быть рядом. Ему она отдаёт все силы и ресурсы — для Марка остаётся нещадно мало. Она столько раз извинялась, потому что дружбой правда дорожит — четырнадцать лет не выкинешь из окна и не забудешь после щелчка пальцев. Юля обещает, что они ещё взлетят, как и их песни, и что это их затишье ничего не значит — Марк всё так же любимый лучший друг. Тишман соглашается, понимая, что он тоже хочет дружить и ни в коем случае не сжигать мосты, но пока он не может даже физически: хоть он и пел про актрису, но роль играл сам — слишком устал уже скрывать тот факт, что ему рядом с Юлей обычно, как со всеми друзьями.       Говорят, расстояние помогает забывать и отпускать. У Марка выходит не очень — он бы не пропевал так по-другому эти строки, если бы ему удавалось. Он сам не узнаёт свой тембр: откуда-то взявшийся гортанный хрип, вообще ему не свойственный, и очень громкий звук клавиш, практически перекрывающий его пение. Марк удивляется, что он вообще может на таком надрыве петь так долго, но повторить пока не может — неосознанно отдал все силы, чувствуя себя выжатым полностью. Ему впервые удаётся отвлечься и сосредоточиться на собственном звучании с другим интересом: Марк хочет экспериментировать, звучать по-разному и развиваться в других направлениях. Он открыл для себя новые возможности голоса, поэтому в голове оставил себе пометку: «Вернуться сюда через неделю». Марк честно не знает, что будет с ним к тому времени, но он собирается выжать из себя что-нибудь ещё, чтобы не осталось сил доводить себя по-иному. Он своих крыльев лишился, но люди ведь не просто так придумали самолёты.