Искусство киноварью

Крейг последний стежок делает, тянет нить до характерного звука, отпускает. Окровавленными руками стягивает маску с лица, откидывая в мусор с перчатками. Операция окончена. Отходит к раковине, руки моет почти безразлично. Медсестра мечется рядом, проверяя состояние пациента на мониторах, хлопает по плечу. — Как всегда прекрасная работа, док. У Крейга другой не бывает. Хирургия — искусство, киноварью рисующее тело — ростки на мольберте скелета, венозных труб, — и требует жертв, но не людских. Он долго на трупах тренировался — животных, детей, чтобы добиться того, что сейчас. Чтобы пальцы ловко скользили по коже израненой, вталкивали скальпель меж складок, срезая плоть, органы. Наблюдая за безумием отчаяния. — Это… Джейсон Уайт, — медсестра листает своими маникюрными пальцами список — страница за страницей, — хочется вырвать. — Странно. Мне казалось, тут было ещё имя. Стэна или как его там. — Он выписан. Крейг наготу ладоней скрывает стерильной белизной, перчатками, с мозолистыми пальцами, искусанными, расцарапанными. Усмехается — отвратно, почти нечеловечески дико. Медсестра делает шаг назад, закрывая мешкаясь список. — Хорошо. Я тогда пока заполню документы. Рабочий день сменяется снегом, мерзостью улиц, рано тлеющим небом. Крейг бы окрасил все цвета в красный, разобрал на органы курильщика, что никак не переходит дорогу, мать с ребёнком, ту медсестру. Но надо ещё поесть, сходить в магазин и не забыть купить плед. Лишь в машине, он достаёт телефон, по памяти набирая серию цифр. Отвечают не сразу, с третьей попытки — прогресс. Обычно приходилось названивать дольше, даже писать сообщения, злиться. — Чего тебе нужно? — Прекрати поясничать. Я же предупреждал тебя брать трубку сразу. Крейг открывает свободной рукой бардачок, доставая одну из конфет и в рот кидает, избавляясь от привкуса гнили, крови. В динамике стоит тишина, лязг металла о землю. Крейг перекатывает леденец языком, вздыхает, почти что не злясь. — Ты поел? Тишина. Он хмурится, разламывая конфету зубами, как кость. — Видимо, нет, — заключает. — Тогда придётся наказать. — Иди в жопу, — слышится следом и снова звон, после — мат. Крейг усмехается. — С радостью, как только приеду. Но сегодня придётся задержаться. Твоё тело уже соскучилось? Лязг, шумный вздох. Крейг кусает губу в предвкушении, чувствует спёртое дыханье, страх. — Как только вернусь, я хорошенько поиграюсь с тобой. Несколько раз подряд, чтобы неповадно было. Крейг прислушивается, разочарованно скалясь. — Убери руку ото рта. Спустя долгие секунды ему покоряются, сглатывают. — Умница. Теперь оближи пальцы. Крейг облизывает нижнюю губу, оттягивает зубами и ждёт непозволительно долго. — А теперь подготовь себя для меня. Крейг вслушивается в резкие вдохи, движения почти неслышные, шелест металла. Он знает, что там происходит, он знает, что выполнят всё, как бы на той стороне не злились, не боялись. — Коснись себя. Крейг сглатывает конфету, замирает, вслушиваясь в сдержанные, редкие стоны. В звук скользящей ладони и шёпот его имени на лопнувших сосудах губ. Он хотел бы в них впиться, прокусить до боли, сжимать искровавленную плоть до рвущихся швейных ран и провести лезвием, разорвать. Раскрасить этот идеальный мольберт восковыми, багровыми красками и ломать, надрезать, делать своим. Из динамика разливаются всхлипы, стоны. Крейг почти жалеет, что не находится рядом, наблюдая за перекошенным отчаянием и болью лицом. Он доходит слишком быстро, Крейг только начал. Но это не расстраивает, у них вся ночь впереди. — Хороший мальчик. *** Крейг отворяет дверь, спускаясь по лестнице и дрожит в нетерпении. В руках держит сумку с покупками, специально для его лучшей работы, и шоколадный торт в цветной упаковке, любимый. В подвале загорается свет. В бетонных стенах нет окон, серость окрашена следами багряными, рубцами ногтей. На пропитанном запахом гнили матрасе восседает творение. Рука, единственно целая, скована цепями к стене, с тела свисают бинты. С засохшими пятнами, грязью — вокруг груди, шеи и отсутствующих ног и руки. Крейг наполняется радостью, безумным трепетом от этого вида. Он бросает сумку у ног, ступает ближе, стягивая пиджак, освобождая ширинку. Стэн отползает назад, вжимаясь в стену, когда его хватают за грязные волосы, тянут ближе. — Ты сегодня хорошо постарался, но надо закончить начатое. Приставляет его лицо к паху, трётся налитым кровью членом о щёки и губы. Стэн смотрит смиренно, брезгливо, но не отползает, принимает в рот покорно, лижет. — Так-то лучше. Крейг наслаждается до сумасшествия, до истомы. Любуется слезами с потускневших глаз, вталкивается в глотку до рвоты, боли и хрипов. Рвёт волосы, давит горло и жмёт к паху ослабевшее тело, выпуская только вдоволь наигравшись. На теле Стэна синяки, шрамы от лезвий. И Крейг наносит новые, слизывая кровь с грязных бинтов, с посеревшей кожи, после — приставляет к стене, берёт с силой, рвёт до крови. Крейг давит на незажившие раны на слабые точки, использует до потери сознания, вывихнутых костей, до безумия. Бережно зашивает каждый шов после, меняет бинты и любуется долго, любовно. Он накрывает Стэна пледом, кормит тортами и обещает всё лучшее, пока снова не бьёт головою об стену, трахая до изнеможения и после. Чтобы сделать Стэна идеальным творением, вершинной.